# Погоня

Кирилл Шелестов

Последний роман цикла, включающий в себя книги Укротитель кроликов (2006), Пасьянс на красной масти (2006), Жажда смерти (2007), Побег (2008).

Все персонажи, события и места действия вымышлены, а совпадения случайны.

Ирине Богат, крестной матери этой книги


...Иные уж за мной гнались; но я тем боле...
Спешил перебежать городовое поле,
Дабы скорей узреть — оставя те места,
Спасенья верный путь и тесные врата.
Пушкин


Выбор передо мной был прост: либо в тюрьму, либо в разбойники. В тюрьму меня не тянуло. Оставались разбойники.

Конопатый камазист подбросил меня до Нижне-Уральска, дальше наши пути расходились. Он двинул в Челябинск, а я порысил в центр города, где располагался ночной клуб «Фантом», принадлежавший бандитам. Было шесть часов утра, холодный ветер насквозь продувал темные и безлюдные улицы, я был в пиджаке, без пальто, но внутри у меня все горело. На лбу то и дело выступала испарина. Временами мне казалось, что я слышу чьи-то шаги, что за мною гонятся; я оборачивался и невольно прибавлял ходу.

В клубе было тихо, как в морге, даже музыка не гремела. Я растолкал спящего охранника:

— Срочно найди Быка и Ильича, скажи: Андрей приехал из Уральска.

Он начал что-то жевать на тему своей неосведомленности относительно названных лиц, но я, не дослушав, прошел в пустой бар, где выпил пару бутылок минеральной воды, пытаясь совладать с жаждой и лихорадочным нетерпением. Часа через полтора появился женоподобный молодой человек в прозрачной кружевной рубашке, представился администратором и повел меня в подвал, в ту самую потайную комнату со скудной мебелью, где я уже не раз бывал.

Посреди комнаты за столом сидел Ильич, огромный, грузный, но довольно бодрый для столь раннего часа. Он смерил меня настороженным взглядом исподлобья и поднялся, сразу сделавшись намного выше.

— Ну, как дела? — осведомился он, больно встряхивая мне руку. — Нормально?

Это был не очень уместный вопрос. Если бы дела у меня шли нормально, я не примчался бы к нему из другого города ни свет ни заря. Женоподобный администратор избавил меня от необходимости отвечать.

— Что будете пить? — кокетливо поинтересовался он. — Шампанское, коньяк, виски? Можно коктейли соорудить, наши фирменные...

Ильич опасливо покосился на него: односторонняя сексуальная ориентация игривого администратора внушала ему недоверие.

— Молока принеси, — велел он.

— Чего? — не понял тот.

— Чего, чего! Молока, говорю, принеси! Я с утра всю дорогу молоко пью.

По выражению растерянности на лице администратора я понял, что молоко в карте напитков не значилось. Однако признаться в этом перед Ильичом он не мог.

— Вы какую консистенцию предпочитаете? — уточнил он, принимая деловой вид. — Три с половиной процента или пять?

Теперь в затруднении оказался Ильич. К «консистенции» он явно не был готов, но тоже не сплоховал.

— Я, слышь, холодное предпочитаю, — объяснил он. — Теплое не люблю.

Администратор ретировался. Ильич проводил его неодобрительным взглядом.

— Надо у Быка спросить, где он этого клоуна раскопал. Че-то, кстати, он задерживается. Я ему звонил, он сказал, что едет, а самого нету. Тут он рулит, я редко бываю.

— Извини, что разбудил.

— Меня, что ль? — переспросил он, потягиваясь до хруста. — Я рано встаю. В пять. Полшестого — самое позднее.

— Чем же ты занимаешься?

— Да так. Ничем особенным. Молока выпью и жду, пока все проснутся.

— Скучно ждать?

— Нормально. Я привык.

— А читать не пробовал?

— А че читать?

— Ну, книжки, например. Или газеты.

— Не, — решительно отозвался он. — Книжки не люблю. Я думать люблю. Только чтоб конкретно. А если просто так думать, то мысли разные в голову лезут.

С этим утверждением я не стал спорить.

— Че там насчет Храповицкого слыхать? — продолжил он. — Когда его выпустят?

— Пока неясно, — сдержанно ответил я.

— Делиться надо было, — заметил он с многозначительной усмешкой.

В его словах содержался двойной упрек: по его мнению, Храповицкий не проявлял должной щедрости не только в отношениях с властью, которая на него за это ополчилась, но и в отношениях с ним, с Ильичом. В этом был резон, но легче от этого не становилось. Чужая правота вообще редко приносит облегчение. Несколько минут мы провели в молчании. Затем дверь открылась, и в комнату шагнул Бык.

— Здоров, пацаны! — радостно приветствовал он нас. — Вы че в такую рань стрелки забиваете?

— Час целый тебя ждем, — проворчал Ильич.

— Кто кого ждет! Я уж давно приехал, — не моргнув глазом парировал Бык. — Заглянул сюда — нету вас. Думаю, может, парни к телкам двинули. Бегаю ищу по всему клубу...

— Болтун! — прервал его Ильич. Он не любил, когда его разыгрывали.

Нам принесли чай и высокий стакан с молоком. Ильич отпил, одобрительно кивнул и перевел на меня свой волчий взгляд. Это означало, что он готов слушать. Мой рассказ не занял много времени; в целом они были в курсе событий. Я поведал лишь об обыске у себя дома и побеге.

— Жалко бабок, — вздохнул Ильич. — Всегда так. Нормальные пацаны за них жизнью рискуют, а они му-сорам достаются. Козлы.

— Ну, че будем делать? — нетерпеливо спросил Бык.

Ильич пожал плечами.

— А че мы сделаем?

— Помогать-то все одно надо, — настаивал Бык.

Лицо Ильича стало угрюмым.

— Не больно они нам помогали, — неприязненно заметил он.

— Андрей-то при чем? Не он же у них решает!

— У них, походу, никто не решает, — буркнул Ильич. — Начальников полно, а толку нет.

Он вновь отпил молока.

— Ладно, — смягчился он. — Спрячем тебя у пацанов. В Мордовии.

Я еле удержался от восклицания. Вот уж что точно не входило в мои планы, так это партизанить в мордовских болотах. Я не видел, каким образом это поможет нашей победе в войне с Лихачевым. Вероятно, мои переживания отразились на моем лице.

— Да ты не упирайся, братан, — заметил Бык. — В Мордовии тоже путево. Я тебя там со всеми познакомлю.

— Ты-то куда собрался? — недовольно спросил Ильич. — Здесь дел полно.

— Что ж его одного посылать? Загребут по дороге, как пить дать. Я уж лучше лично за ним присмотрю. Да я быстро, ты не беспокойся.

— Ну да, — проворчал Ильич. — Бешеной собаке семь верст не крюк.

— И восемь — не крюк, — подтвердил Бык, не обижаясь.

Я молчал и кусал губы. Спорить было бесполезно, Ильич и так ощущал себя Дедом Морозом, сделавшим мне незаслуженный подарок. Унижаться, получая отказ, я не стал.

* * *

Черный «мерседес» летел по туманной сумрачной трассе, капли дождя наискосок сбегали по стеклам. Бык сидел за рулем, а я рассеянно смотрел в осеннюю мглу, пытаясь собраться с мыслями. За нами мчался «гранд-чероки» с парнями, отобранными лично Ильичем.

— Ну, че ты молчишь? — пытался расшевелить меня Бык. — Насупился как сыч.

— А чему радоваться? — мрачно отозвался я. — Зачем мне эта Мордовия?!

— Отсидишься, пока весь базар-вокзал уляжется. Лучше уж там, чем на нарах. Это я тебе отвечаю...

— Храповицкий — в тюрьме, наши ребята — в бегах, счета арестованы, каждый день — обыски. Самое время, отсиживаться!

— А чего ты от нас ждал?

— Помощи, чего же еще!

— А мы что, не помогаем, что ли? Как говорится, чем богаты... Мы ж с ментами делов не водим...

— Хватит пургу гнать! Вечно вы в розыске, а разъезжаете повсюду как ни в чем не бывало.

— Это потому, что мы с мусорами разными дорогами ездим, — хитро усмехнулся Бык. — Они — туда, а мы — обратно. Да ладно, не кипятись. Мы по вашим делам все одно не помощники. Масть не та, статьи разные. Мы, допустим, с налоговой полицией сроду не вязались. Какие у нас налоги?

— Но денег дать взаймы вы могли?!

— Так ты не просил!

— А если бы попросил, вы бы дали?

— А сколько тебе надо?

— Хотя бы миллион.

— Русскими?

— Зеленью.

Бык присвистнул.

— Лимон бы не дали, — признал он. — У меня лично таких бобов нету. А Сережа вообще вкладываться не любит. — Бык по-прежнему избегал употреблять прозвище своего предводителя, называя его либо по имени, либо «человек». — Когда мы Ваню Ломового вальнули, с нас в прокуратуре шесть катек баксами просили, чтобы нас из розыска снять. Сережа сказал, пусть пасутся. Лучше загасимся. Он насчет бабок не очень... Начнешь просить, он тебя по понятиям разведет. Скажет, например, что Храповицкий по жизни коммерс, а братве нельзя ком-мерсов выкупать, западло. И поди доказывай. А зачем тебе лимон?

— Заместитель генерального прокурора обещал Храповицкого выпустить...

— Ты че, мусорам веришь? — поразился Бык. — Они и бабки возьмут, и кинут. У них натура такая, мусорская. Может, этот заместитель как раз тебя и вкозлил другим ментам.

— А смысл? Ведь я ему и так эти деньги вез.

— У мусоров свои смыслы. Нормальным людям не понять.

Я вспомнил про звонок Косумову и осекся. Он знал, что при мне был миллион; организовать засаду у меня дома не составляло ему труда. Правда, времени у него для этого было маловато, но в целом подозрения Быка были не так уж абсурдны. Однако выяснить это я мог лишь на месте, в Москве.

— Стой, — сказал я. — Я не поеду в Мордовию!

— Кто тебя спрашивает? — хмыкнул Бык.

— Останови машину!

— Братан, не заводись.

— Я сказал, что не поеду в Мордовию. Я не шучу.

— Куда ж ты собрался?

— В Москву!

— Ты туда не доберешься! У тебя даже бабок нету!

— Какая тебе разница! Часы продам.

— Несерьезно.

— Останови машину, я выйду.

Бык не ответил и прибавил газу.

— Не на ходу же мне прыгать.

— Попробуй.

— Попробую, — и я начал дергать тяжелую дверцу.

— Блин! Мать! — выругался Бык, сворачивая к обочине и резко тормозя. «Гранд-чероки», сердито посигналив, вильнул следом.

— Че ты выстебываешься? Наезжает, блин, на меня! Я-то чем виноват?! Я те, между прочим, помочь хочу, как другу!

— Вот и помоги!

— Как?! Скажи как?!

— Давай вытрясем долг из «Золотой Нивы»!

Эта сумасшедшая идея все утро плескалась в моей голове, с того момента, как я сел в КамАЗ, но выговорить ее я решился лишь сейчас. Назвать ее дерзкой, значило выразиться слишком сдержанно; ее могло подсказать только полное отчаяние.

— Из «Нивы»? — переспросил изумленный Бык. — Да ее уж нету давно, «Нивы» этой!

— Фирмы нет, но деньги-то остались! Где-то они существуют, правильно? Знаешь, сколько наш нефтяной народ туда вгрохал?

— Лимошку? Больше?

— Миллиона четыре, не меньше!

— Ладно?! Баксами?

— Туда и Виктор вкладывался, и Вася, и Пахом Пахо-мыч, да много кто из наших.

— Четыре лимона! — Бык никак не мог поверить. — Во, блин, фраера тухлые! Вот кого в натуре лечить надо!

— Давай этот долг вышибем!

— Как?

— Все знают, что у нас с вами есть отношения. Вы же можете предъявить за наши фирмы!

— Предъявим, — передразнил Бык. — Вышибем. Слов блатных нахватался! Ты хоть представляешь, кому предъявлять?!

— Я — нет. А ты представляешь.

— То-то и оно, — отрезал Бык. — Не реально. Даже думать забудь.

— Ладно. Спасибо, друг, — и я полез из машины.

— Стой! — воскликнул он, но я уже выскочил, хлопнув дверью.

Я сделал несколько шагов, когда он поравнялся со мной на «мерседесе» и принялся гудеть. Я продолжал идти, не обращая внимания.

— Блин! Да стой же! — в сердцах крикнул он, опуская окошко. — Че ты в бутылку лезешь! Давай хоть с пацанами посоветуемся. Такую байду мы с тобой на пару все одно не провернем.

Это звучало резонно. Я остановился. Бык вышел из машины, все еще сердитый. Бандиты тоже затормозили и вылезли. Их было двое, звали их Хромой и Теща. Хромой был высоким сутулым парнем, вечно недовольным и немногословным. Он походил скорее на придирчивого ревизора, чем на бандита, в отличие от Тещи, румяного здоровяка с блудливой бандитской физиономией, короткой стрижкой и шалыми глазами.

— Тут предложение одно есть, — избегая смотреть на своих товарищей, сообщил Бык. — По «Золотой Ниве» сработать. Должок получить. Бабки конкретные. Но дело рисковое, сразу предупреждаю. Можно нарваться.

— А сколько там капусты? — заинтересовался Теща.

— Под пятеру. Американскими туграми.

— С процентами или чисто бабки? За проценты никто париться не будет.

— Без процентов.

— Мы за половину валим? — возбудился Теща.

— А как еще?

Бандиты всегда брали половину. Не считая тех случаев, когда они забирали все.

— За двушку не грех и упереться.

— Какая двушка! — осадил Хромой. — Такого еще в жизни не было, чтобы один в один стрясти! Два предъявим — пол-лимона сдерем, и то, если повезет.

— Пол-лимона — тоже бабки, — примирительно заметил Теща. — Лучше, чем ничего. Крутиться все равно надо.

— А документы есть? — настороженно спросил Хромой.

Бык бросил на меня короткий взгляд.

— Вообще-то, они существуют, — промямлил я, — но не у меня.

— Без документов лова нет, — сказал Хромой. — Лучше даже не соваться. Без башки останешься.

— Попробовать-то можно, — оптимистично возразил Теща. — Заодно приколемся. А че просто так сидеть?

— В этой «Ниве» Парамон мазу держал! Он тебя так приколет, что в свинцовом гробу хоронить придется. Порвут как грелку.

— Кто-то это нас порвет? — вмешался Бык. — Такого еще не было, чтобы нас рвали!

— Без бумаг — левый вариант, — уперся Хромой. — Парамон — законный вор, с ним гнилой базар не про-канает.

— Тоже мне вор, — хмыкнул Теща. — Корону у мандаринов купил. Он и чалился-то всего года два, и то за бакланку. С Бабаем вместе начинал, а после вообще свою бригаду сколотил. Пацаны до сих пор от него на стрелки ездят, хоть вору бригаду иметь не положено. Кто-то мне тер за него, что он вообще раньше официантом пырял. Халдеем.

— Лепят, — убежденно ответил Хромой. — Если б он в халдеях ходил, его б ни в жизнь не короновали.

— Да сейчас кого попало коронуют.

— Тебя ж не коронуют.

— Да мне и так хорошо.

— Кончай собачиться, — прервал их полемику Бык. — Надо как-то тему разруливать.

— А че человек насчет этого думает? — осведомился Хромой.

— Человек сказал, чтоб мы сами кубатурили, — уклончиво проговорил Бык. — У него других делов полно.

Консервативный Ильич никогда не одобрил бы подобной аферы. При нем я о ней даже не заикнулся. Бык это понимал лучше меня.

— Как это сами? — удивился Хромой. — А он на что?

— Видать, пролететь боится, — догадался Теща. — Ему ж по чину нельзя. Вот и скидывает на нас: прокатит — нормально, он в наваре, а не выгорит — он не при делах. Слышь, пацаны, а может, Арсена подтянуть? Он старый жулик, авторитетный, всю жизнь по лагерям. Парамона не переваривает, а у нас с ним отношения путевые, сколько мы ему помогали!

На физиономии Быка отразилось замешательство. Вероятно, без разрешения Ильича нельзя было обратиться к такому криминальному авторитету, как Арсен, а получить подобное разрешение в настоящих условиях не представлялось возможным. Бык сморщил веснушчатый нос и почесал в затылке.

— Нельзя Арсена, — вздохнул он. — Он какой-то это... чумной в натуре стал. С иглы не слезает. То «улет» у него, то отходняк. Мы на него понадеемся, а он возьмет да в аут уйдет.

— Без Сережи мы тут ниче не разрулим, — убежденно заключил Хромой.

— Да ты еще сроду сам ничего не разруливал, — насмешливо бросил ему Теща.

Он достал пачку сигарет, вынул из нее лежащую отдельно папиросу с анашой и закурил. Я тоже затянулся из его рук, а Бык с Хромым отказались. Некоторое время мы напряженно размышляли, по-прежнему стоя на обочине. Мимо нас по трассе проносились машины. Вдруг Теща прыснул.

— Давай решать скорей, а то холодно, — поторопил я, ежась.

— Слышь, пацаны, есть одна мысля! — объявил он. — Только в натуре стремная.

— Щас опять че-нибудь залепит, — скептически предостерег Хромой.

Теща на сей раз не стал с ним препираться.

— Помните, к нам ореховская братва приезжала со своими коммерсами? Насчет тачек договариваться? По весне, кажись?

— Не по весне, а летом! — поправил Хромой. — Двое суток мы с ними за Уралом отрывались. Катер большой убили и лахудру сивую со второго микрорайона чуть не потопили. Теща, наглец, ей прямо посреди речки на надувной лодке салазки хотел загнуть.

— Да я для прикола, — весело подтвердил Теща. — Она, бикса, на весь Урал визжала. Народ кругом прихе-рел маленько.

— А Парамон-то причем? — напомнил Бык.

— Ореховские тогда хвалились, что у них с Ходжой все ровно.

— Ну? — недоуменно посмотрел на Тещу Хромой. — А Ходжа тут с какого боку?

— Во дятел! — хмыкнул Теща. — Ходжа, считай, первый бугор в России. Против него никто не вякнет: ни Парамон, ни Арсен. Может, через ореховских Ходжу и подтянуть?

— Ходжу?! — в голос ахнули Бык и Хромой.

— А че? Это ж его работа: рамсы промеж блатных разводить. Вот пусть нас с Парамоном и рассудит.

— А с чего ты решил, что он за нас припряжется? — скептически поинтересовался Хромой.

— Так мы его в доляну возьмем!

— Вот и видно, кто тут дятел! Додумался, блин! Ходжа на твои бабки поведется, нас поднимет, а своего вора опустит? Да кто ж его после слушать будет?!

— Своих и надо опускать, — осклабился Теща. — С чужими-то на фиг связываться? Если б ты с Андрюхой зарубился, я бы тебя враз на бабки приговорил.

— Пошел ты!

Лицо Быка по-прежнему выражало озабоченность. Он колебался. Наконец, он принял решение.

— С Ходжой может срастись, — произнес он.

— А можно и козью морду заполучить, — зловеще заметил Хромой. — Или вообще зажмуриться.

— Че ты вечно жути нагоняешь, — поморщился Теща. — На фиг ты с нами поехал, такой смелый? Лучше дома сиди, на бухгалтера учись, я те давно советую...

— Звоните ореховским, — перебил его Бык. — Разнюхайте, че почем, возьмутся они, нет, сколько заломят.

Только про то, что мы без документов, не говорите. А то они сразу в отказ пойдут.

— Не учи ученого, — мрачно пробурчал Хромой. На ученого, кстати, он походил еще меньше, чем на бандита.

* * *

— Получится? — с надеждой спросил я, когда мы разошлись по машинам.

— Кто ж знает? — хмыкнул Бык, трогаясь с места. — Главное, чтоб до Сережи не дошло, а то спалимся. Если порожняк прогоним, Хромой нас ему точно заложит. — Он поискал подходящую радиоволну и, найдя блатную мелодию, прибавил громкость: — Любишь шансон?

— Не очень.

— Чем плохо-то? Нормальные песни. Душевные. Лучше, чем когда пидоры эти по сцене скачут. Не, я не спорю, пидор, он тоже человек, просто в эстраде других уж не осталось.

— Наверное. Я не очень в этом разбираюсь.

— Шансон ты не уважаешь, пидоров — тоже. Какая ж тебе музыка нравится?

— Скучная.

— Джаз, что ли?

— Классика. Бетховен, Моцарт, Брамс.

— Ты че в натуре Бетховена слушаешь? — недоверчиво уставился на меня Бык.

— Да нет, это шутка, — успокоил я. — Ты лучше на дорогу смотри.

Он еще раз покосился на меня и вздохнул:

— Между прочим, на зоне нормальную музыку тоже не любят. Редко путевые песни поют.

— А что там поют?

— Да херню всякую. Про маму в основном да про жизнь воровскую. «Мамочка, мама!» — загнусавил он, пародируя. — Или вот еще: «Небушко-небо!» Нытье одно. В натуре брамс. Там вообще погано. Каждый только о собственной шкуре думает, а молодым пацанам лапшу на уши вешают, что на зоне — справедливость. Откуда там справедливость?!

— А где она есть?

— А нигде нету! На хер она кому нужна?

Некоторое время он молчал.

— Расскажи, как это вы с Пономарем додумались Ба-бая прикастрюлить?

— Откуда ты знаешь?

— Братан, — снисходительно улыбнулся он. — Я ж в этом живу.

Я потер лоб и покачал головой:

— Даже не знаю, что рассказывать. Как-то дико все произошло. Темень, лес, все бегут, орут, стреляют наугад.

— Тебя-то туда как занесло?

— Черт знает! Понятия не имею. Кураж какой-то поймал. Собственно, никто не собирался его убивать. Он сам нарвался.

— Это Пономарь нарвался. Бабай, считай, уже отмучился, а Пономаря рвать будут, помяни мое слово. Зря он надеется, что ему с рук сойдет. В натуре забаву нашел: блатных валить. Ни фига себе! Если бабаевская братва его теперь не загасит, с ней никто и знаться не станет. Им или в шныри подаваться, или Пономаря добывать. Он, поди, уж за кордон дернул, как думаешь? Все равно найдут. А знаешь, отчего весь бардак в стране? Оттого, что все перекрутились, никто своим делом не хочет заниматься. Коммерсы в бандиты лезут, воры фирмы открывают. Каждый творит, что вздумается, и никаких законов нету. У нас Хромой, веришь, тоже в бизнес намылился. Бабки копит. Страусов собрался разводить. Прикинь!

— Кого разводить?

— Страусов! Кто-то ему в уши надул, что выгодная фигня, он и загорелся. Раскопал барыгу. Тот не то свиней держал, не то кроликов и хочет его директором поставить. А под него фирму заделать. А сам Хромой будет следить, чтоб барыга бабки не крысил. Погодь! Пацаны, кажись, нам моргают, видать, новости от ореховских есть.

* * *

Бык свернул с трассы, остановился у длинного приземистого вагончика с надписью «Пироги-Пельмени», возле которого уже выстроилось несколько КамАЗов, и подождал, пока припаркуется джип.

— Пошли жевнем че-нибудь, — предложил он, когда все вылезли из машин. — Заодно и перетрем.

В вагончике было тесно и душно. Пахло кислой капустой и прогорклым маслом. Несколько дальнобойщиков с чавканьем наворачивали пельмени и перебрасывались шутками с хозяйкой заведения — миловидной смешливой плюшкой в мятой короткой юбке, грубых мужских шерстяных носках и шлепанцах. У стены, возле холодильника, возился мордастый парень, что-то чинил.

При нашем появлении все разом замолчали. Встреча с бандитами не являлась добрым предзнаменованием, а наружность моих спутников не оставляла сомнений в роде их деятельности. Мы сели за обшарпанный пластиковый стол, молодуха поздоровалась и подошла.

— Меню есть? — осведомился Хромой свысока.

— Зачем меню? Я и так все расскажу. У нас пельмени в основном. Ну и пироги тоже. С луком-яйцами.

— А пельмени где берете? — подозрительно осведомился Хромой. — Покупаете?

— Сами лепим, — с достоинством ответила она.

— Ты че, лепила, что ли? — тут же придрался Хромой.

— И лепила, и варила — все сама, — подтвердила она, видимо не понимая уголовного жаргона.

— Тебя как зовут? — вступил в диалог Теща, откровенно рассматривая ее блудливыми глазами.

— Люба.

— Замужем?

Она кивнула на парня возле холодильника.

— Вона муж-то. Мы тут оба работаем.

Парень, прислушивавшийся к нашему разговору, тут же опустил взгляд и принялся энергично стучать молотком.

— Гражданский муж или нормальный? — заинтересовался Хромой.

Она чуть замешкалась с ответом.

— Значит, гражданский, — заключил Хромой с неодобрительной ноткой в голосе.

— А я, слышь, холостой, — объявил ей Теща.

— Хва врать-то! — оборвал его Хромой. — Пельмени из чего лепите? Из кошатины?

— Зачем из кошатины? — испугалась она. — Здесь, в деревне мясо покупаем. Говядину там, свинину...

— Хорош до девчонки докапываться, — вмешался Бык. — Совсем застремали. Неси каждому по порции, Люба.

— И пироги тоже, — прибавил Теща. — Четыре штука.

— Да ты и так две упаковки чипсов в машине спорол! — упрекнул его Хромой. — Джип уж под тобой проседает.

— Пусть кушает, — заступилась Люба. — Мужчина должен много кушать.

Девушка отошла, и Бык сразу посерьезнел.

— Ну че там? — понизив голос спросил он. — Дозвонились?

Бандиты придвинулись ближе.

— Дозвонились, — ответил Теща, тоже тихо. — Короче, расклад такой. Стрелку с Ходжой они попробуют устроить, но захочет Ходжа или нет, в эту тему встревать они не подписываются. За стрелку ему полтинник зеленью. Это у него такса такая.

Бык присвистнул.

— Вот и я о том же, — подхватил Хромой. — Это притом, что за кого он приговорит, никто не гарантирует. Как карта ляжет: то ли за нас, то ли за Парамона.

— Парамон-то ему ближе будет, — кивнул Бык.

— Вот пусть он тогда с Парамона и получает, — ввернул Теща.

— Не катит, — возразил Бык. — Если мы его на стрелку вытягиваем, значит, мы и платим.

— Нормально Ходжа устроился! — хмыкнул Теща. — Туда-сюда рамс раскинул, пятьдесят косарей слупил — и айда!

— Деловой, — осудил Хромой. — Между прочим, себе ореховские тоже полтинник просят, за участие. И еще сотню, если Ходжа нам присудит.

— В натуре рожи оборзелые! — возмущенно подхватил Теща. — Я им так и сказал по телефону. Мы к ним со всей душой, а они нас на абордаж берут.

— Да ладно, — отмахнулся Бык. — Мы их по-своему накажем. Как вернемся, сразу откаты их барыгам поднимем за наши тачки. Пусть прочувствуют, черти крученые.

— Полтинник Ходже, ореховским — полтинник, итого сотняга баксов, — подвел итог Хромой и пальцем почесал шею. — Ну как, едем, нет?

— Что скажешь? — спросил меня Бык. — Тебе отвечать.

Денег у меня не было. Способов их достать я не знал. Бандиты смотрели на меня серьезно, ожидая ответа.

— Едем! — решил я.

— А если не склеится? — спросил Хромой.

— Склеится, — попытался я ободряюще улыбнуться.

— Не факт, — сказал Бык.

— Убьете, — пожал я плечами.

— Не мы, — возразил Бык без улыбки. — Другие убьют. Ладно, дуем до развилки, а там сворачиваем на Москву. Где наша не пропадала!

* * *

Люба принесла пельмени и пироги.

— Хлеб надо? — спросила она.

— А за хлеб отдельно платить? — уточнил Хромой.

— Отдельно.

— Не надо, — решил за всех Хромой. — Это только в деревне пельмени с хлебом жрут. Хлеб с хлебом, прикинь, валенки? Пироги тащи. Мы с пирогами будем.

— Надо, кстати, отца Климента проведать, — сказал Бык, принимаясь за еду, — раз уж мы в Москву едем.

Хромой поперхнулся:

— А че его проведывать, он че, больной, что ли?

— Не хочет, слышь, к отцу Клименту, — подмигнул нам Теща.

— Да он лечить начнет на всю голову, — проворчал Хромой. — Тоже мне терапевт. Я сам, блин, воспитатель.

— Кого ж ты воспитывать собрался? — заинтересовался Теща. — Страусов, что ль? Они, как только твой кисляк увидят, сразу разбегутся.

Физиономия у Хромого и впрямь была на редкость угрюмая. После слов Тещи он надулся еще больше.

— Ты у нас зато хохмач-самоучка, — огрызнулся он.

— Ты чего не ешь? — спросил у меня Бык.

— Не хочу, — рассеянно ответил я. Кусок не шел мне в горло.

— Шалава! — вдруг злобно гаркнул Хромой прямо мне в ухо. — Чухарка!

Я вздрогнул от неожиданности.

— Ты че, совсем, блин, на хрен?! — орал Хромой на Любу, с отвращением отпихивая от себя тарелку. Там между белых округлых пельменей плавал огромный черный таракан.

— Это не наш! — залепетала насмерть перепуганная Люба. — Не знаю, откудова взялся. У нас их сроду не бывает. Хоть у кого спросите!

— Че мне спрашивать! Я, что ль, его притаранил? Ты мне лично за это ответишь, ворона крашеная. Всю оставшуюся жизнь тараканов жрать будешь!

— Попала ты, подруга, — заметил Теща, сочувственно посмеиваясь.

— Это не я! Ей богу, не я! — твердила Люба, пятясь.

— Может, правда, не она? — сделал попытку вмешаться Теща, но Хромого уже прорвало.

— Барыги беспредельные! — бушевал он. — Нормальных пацанов травануть задумали! Кто тебя подослал?!

Люба беззвучно шевелила губами. Дальнобойщики втянули головы в плечи и уткнулись в тарелки, показывая, что происходящее их не касается. Сожитель Любы нырнул за холодильник, не смея заступиться за подругу.

— Кто у тебя крыша?!

— Ленька, Пузырь, — заикаясь, выдавила.

— Где он?

— Не-не знаю. Нету его тута...

— Зови его срочно! Или пускай он за твои косяки отвечает, или я знаешь, че с вами сотворю?!

— Ладно тебе, — вновь подал голос Теща. — Она ж не нарочно. Ну, не доглядела...

— Я ее щас на фарш пущу, — кровожадно пообещал Хромой. — Вместе с хахалем. Чую я, он тут крыс разводит, а она из них пельмени мастрячит. Где у тебя крысоловка? — накинулся он на сожителя Любы.

Тот с испугу выронил молоток. Это еще больше распалило Хромого.

— Я в натуре щас сожгу эту тошниловку! — решил он.

Люба охнула и побледнела; ноги у нее подкашивались.

— Дай зажигалку! — потребовал Хромой у Тещи. — И бензин тащи!

— Не дам, — ответил Теща. — По понятиям нельзя двух барыг за одного таракана жечь. Пацаны не поймут. Выбирай кого-то одного: либо ее, либо мужа!

Люба издала сдавленный стон и оперлась на стену.

— Че ты вообще вызверился? — продолжал увещевать Теща. — Если им петуха пустить, менты набегут, облава начнется. Тебе это надо? Давай по-тихому все решим. Получим с них че-нибудь и пусть живут.

— Тащи бензин! — бушевал Хромой. — Я им устрою фейерверк!

Теща встал, с ленцой потянулся и подошел к прилавку.

— Сколько у тебя бабок? — ласково спросил он у Любы.

Та не могла говорить. Дрожащими руками она открыла кассу. Там было несколько мелких купюр и какая-то медь. Теща аккуратно выгреб деньги и подошел к холодильнику. Сожитель Любы кубарем откатился в сторону.

— Придется жратвой добирать, — посетовал Теща, открывая дверцу. — Так, что тут у нас? Аджика.

— Я им щас зад этой аджикой намажу! — пригрозил Хромой.

— Не надо им зад мазать, — снисходительно отозвался Теща. — Сметана. На хрен не нужна, скиснет по дороге. Тесто — тоже без надобности, че с ним делать? Сок яблочный...

— Сок бери! — велел Хромой.

— Сок берем, — покладисто повторил Теща. — Курага...

— Цепляй

— Пироги...

— Пирогов и тут полно. Эти возьмем. — ...икра кабачковая — сгодится. Тут еще слойки какие-то лежат. Надо, нет?

Я посмотрел на Быка, призывая его положить конец этой безобразной сцене. Но он уже и так поднимался, хмурясь и глядя себе под ноги.

— Закругляйся, — кратко велел он Теще. — Ехать пора.

— Один минут, — откликнулся Теща, выгребая содержимое холодильника. — Че развалился? — обратился он к Любиному партнеру, который не смел шевельнуться. — У меня ж не четыре руки. Помогай дотащить.

— Я сказал, закругляйся! — сердито повторил Бык. — И это... капусту ей верни.

Хромой хотел было возразить, но, взглянув в потемневшее лицо Быка, осекся.

— Повезло вам, — с сожалением буркнул он Любе и ее другу. — В другой раз один приеду — не отвертитесь. А икру кабачковую все равно бери, — прибавил он в сторону Тещи, — и сок тоже.

* * *

Вечером, одолев больше тысячи километров, мы добрались до Суздаля.

— Куда сворачивать, я уж и не помню, — бормотал Бык, вглядываясь в темную трассу. — Не разберешь тут.

— Если на Москву, то прямо, — ответил я. — Вон указатель.

— Да не в Москву, к отцу Клименту! Надо ж с ним повидаться. Он где-то тут окопался, недалеко. Вознесенка деревня называется. Я у него весной был, умучился искать. Он сперва в монастыре обитал, под Суздалем, как путевый. Мужской монастырь, солидный такой, даже для гостей домишки имеются, без удобств правда. Настоятели там и старцы. И дорога нормальная. С год он там покантовался, а после его каким-то ветром занесло в эту Вознесенку. И он там церковь нашел, старую. Еще до Рождества Христова ее строили, может такое быть, нет?

— Маловероятно, — ответил я, невольно улыбнувшись.

— Ну, я не очень в этом разбираюсь, — признался Бык, не смущаясь, — но церковь очень старинная, сразу видать. Вся разрушенная. Считай, ничего от нее не осталось. И вот он, короче, заходит в эту церковь, смотрит че-почем, и вдруг с потолка здоровенный шматок штукатурки как долбанется! Бах! Два сантиметра левее — и ему бы по тыкве! Повезло. Че ты смеешься, я те его слова передаю. Убить, может, и не убило бы, но дураком на всю жизнь мог остаться. Но самое стремное, что под этой штукатуркой картинка была. Фреска, а на ней Богородица. Видать, раньше, при царе, там все стены были этими фресками разрисованы, а при советской власти их известкой замазали, чтоб люди в Бога не верили. Ну, отец Климент просек поляну, сразу к настоятелю. Дескать, извиняй, папаша, мне знак был. Позвали меня, должен я эту церковь восстановить своими руками. А настоятель ихний, суровый такой дед, — видал я его, — не отпускает. Ты только пришел, а уже наружу просишься, пятое, десятое. Но отец Климент тоже упертый. Взял настоятеля, потом еще какого-то, который у монахов в большом авторитете, и привел их в эту церковь. Те фреску увидели — прибалдели. В натуре знак. Тут уж им деваться некуда, отпустили его, вроде как послух такой ему дали — храм восстанавливать. Так что он теперь в этой церкви, считай, на постоянку зачалился, а в монастырь на службы ходит. — Бык свернул на проселочную дорогу. — Он вообще конкретный пацан, отец Климент. Не любит разводить. У него или так, или так. А чтоб одно из двух — это он не признает. Его Хромой за то боится.

Мы въехали в поселок, состоявший из нескольких старых перекошенных изб, теснившихся по обе стороны от разбитой колеи. Ни асфальта, ни фонарей, ни других признаков цивилизации здесь не наблюдалось. Бык сбросил скорость, но тяжелый «мерседес» все равно то и дело елозил брюхом по земле.

— Как тут жить, ума не приложу! — недоумевал Бык. — В натуре со скуки сдохнешь. Молодежь давно уехала, одни старики остались. Их от электричества уж отключили за неуплату, да отец Климент по времянке их запи-тал прям от проводов. Я его прикалываю: что ж ты, мол, батя, нам трешь, что воровать — грех, а сам государство обуваешь? Тоже мне, монах! А он мне: Бог свет всем дал, значит, свет общаковый, я его людям возвращаю. Местные его слушаются, че скажет, то и делают. Он им и за попа, и за бригадира. Если че не поделят, к нему идут, он им рамс раскидывает. Пацана маленького где-то тут подобрал, бездомного. Больной на голову пацан, ни читать, ни писать, три слова знает, да и тех не разберешь. Отец Климент его, слышь, и кормит, и учит. Только смысл его учить, если пацан все равно ниче не понимает? Лучше б овчарку завел, немецкую. Я ему предлагал щенка привезти... Ты, дура охерелая, куда прешь! — неожиданно крикнул он, прервавшись.

Убаюканный его рассказом, я подскочил.

— Ты это кому?

— Да курицу задавил! — с досадой отозвался Бык. — В натуре хоть глаз выколи, ниче не видно! Колхозаны не следят, вот живность и шастает, где попало. Примета, между прочим, плохая скотину давить.

— Курица — не скотина, — утешил я.

— А кто, человек, что ли?

Бык заметно расстроился. Как все бандиты, он был суеверен.

* * *

Миновав поселок, мы приблизились к развалинам стоявшей на отшибе церкви. В промозглых осенних сумерках руины производили унылое впечатление. Ни крестов, ни куполов на храме было, кирпичная кладка снаружи по большей части была разрушена. Просторная территория вокруг церкви была когда-то отгорожена забором, но сохранились лишь каменные ворота. Что касается досок, то их, вероятно, давно растащили на дрова местные жители.

Оставив машины у входа, мы вошли в храм. Внутри было темно, холодно и пусто. Голые стены, как и рассказывал Бык, были замазаны неровным толстым слоем штукатурки. Пол отсутствовал — лишь голая неровная земля, местами в ямах. Крыша кое-где зияла дырами. Место, где раньше располагался алтарь, было отгорожено какой-то древней дырявой ширмой, к которой крепились бумажные иконы. Одна изображала Спасителя, другая — Божью Матерь, третья — двух святых, то ли Бориса и Глеба, то ли Кирилла и Мефодия. Перед иконой Христа на колченогом табурете горела лампадка.

— Вон, гляди! — толкнул меня Бык, указывая наверх.

Там, из-под штукатурки, выступало изображение Богородицы, будто хрупкий весенний росток из-под пожелтевшего мертвого снега. Тонкий прекрасный лик печально смотрел на нас, кисть правой руки с полупрозрачными пальцами была поднята.

— В натуре стибает! — прошептал Бык. — Может, и правда знак?

В притворе прямо на земле лежало несколько изжеванных матрасов, прикрытых разноцветным тряпьем. На них возился парнишка лет одиннадцати с непомерно большой головой, одутловатым лицом в пятнах зеленки и маленькими круглыми глазками. Зажав в кулаке карандаш, он с силой возил им по куску картона, сдирая поверхность, затем принимался его грызть. Погруженный в этот творческий процесс, он не услышал, как мы вошли, или не обратил внимания.

— Привет, Артемка, — окликнул его Бык.

Артемка качнулся назад и испуганно уставился на нас.

— Свои, свои, — успокоил Бык. — А батя где?

Лицо Артемки сморщилось, он захныкал, неуклюже поднялся и, хромая, заковылял к выходу, стараясь держаться от нас подальше. Следом за ним мы обогнули церковь и приблизились к приземистому заброшенному строению, откуда доносились звуки пилы. У стены стояла тачка, полная разного мусора. Артемка шмыгнул внутрь, а мы остались снаружи.

— Отец Климент! — позвал Бык. — Батяня!

Из помещения показался огромный парень, перемазанный ржавчиной и мазутом. Ему было лет тридцать с небольшим. Мощные плечи, покрытые татуировками, выступали из грязной майки. На одном плече я прочел «ВДВ». Оловянный нательный крестик, болтавшийся на бычьей шее, казался крохотным. Длинные каштановые волосы были забраны на затылке в косичку. На обветренном грубом лице с каштановой бородкой выделялись ясные ореховые глаза. Таких монахов я еще не видел.

Артемка, вцепившись в него двумя руками, боязливо выглядывал из-за его спины.

— Тати нощные! — радостно ахнул отец Климент, завидев нас. — Каким ветром вас принесло? — и он стиснул Быка в объятиях.

— Да тише ты, — взмолился Бык, — ребра мне поломаешь, бугай здоровый!

Отец Климент обнялся с Хромым и Тещей, но уже не с той теплотой. Потом подошла моя очередь.

— Андрей, — представил меня Бык, — близкий наш.

— Тоже хулиганишь? — спросил отец Климент, оглядывая меня своими ясными глазами.

— Не, — ответил вместо меня Бык. — Он у нас интеллигентный человек, только в розыске.

— Бывает с интеллигентами, — согласился отец Климент и крепко пожал мне руку. — А че брови в сечке? Боксер, что ль?

— Занимался когда-то.

— Мухач? — в его тоне звучало пренебрежение, свойственное тяжеловесам по отношению к своим более легким собратьям.

— Тяж? — в свою очередь спросил я.

— Супертяж, — пояснил мне Бык с гордостью за товарища. — Чемпион России по вооруженке. Всю дорогу нокаутами выигрывал. Если попадет в голову — хана, можно даже не отсчитывать — сразу оттаскивать.

Артемка при этих словах с воодушевлением замычал и несколько раз подпрыгнул. Отец Климент посмотрел на него со снисходительным одобрением.

— Учу его маленько боксу, — пояснил он. — По чуть-чуть, ему для координации полезно.

— А у кого тренировался? — спросил я, пытаясь его припомнить.

— Я из Сибири, — ответил отец Климент. — Сибиряк. Это уж после армии в ваших краях осел.

Он легко поднял тележку с мусором и повез на край церковной земли, там проходил глубокий овраг. Артемка неотступно следовал за ним, держась за тележку и воображая, что помогает.

— Тати нощные! — проворчал ему вслед Хромой. — Какие мы тати? Нормальные пацаны. Верующие. — Он расстегнул куртку, затем рубашку и показал огромный золотой крест, осыпанный бриллиантами.

— Лучше спрячь, а то нарвешься, — предостерег Теща. — У меня он в прошлый раз такой же чуть не отнял. Отдай, говорит, от греха подальше. А то, говорит, если с таким крестом купаться в речку полезешь, то непременно на дно пойдешь, давай мы его лучше на купол поставим.

— Пойдем умоемся, — позвал нас от колодца отец Климент, — а то я перемазался весь. Да вот аналой хочу соорудить, никак не выходит. Плотник из меня ну никакой.

— Надо тебе армяшей прислать, — заметил Бык. — У нас бригада одна есть армянская, дома пацанам строит. С год как мы их прикрутили. Работящие армяши, не левота. Все тут разгребут, заодно и починят че надо.

— Не надо, — сказал отец Климент. — На такие дела нельзя неволить. Вот если бы они сами захотели — другое дело.

— А мы им объясним доходчиво, они и захотят.

— Знаю я, как ты объясняешь, — погрозил ему пальцем отец Климент. — Сам пока обойдусь. Тут при коммунистах загадили все напрочь, святость хотели опаскудить. И конюшню устраивали, и склад, и мастерские. Я из храма тонн десять мусор вывез, овраг наполовину закидал. Спасибо, Артемка мне помогает. — Он потрепал мальчика по голове и тот ответил ему благодарным взглядом. — К крестильне-то к этой я еще только приступил, там еще пахать и пахать. — Он зачерпнул ведром воду из колодца. — Полей, — попросил он Хромого.

Хромой потрогал воду рукой и крякнул:

— Ты че, морж, что ли, ледяной водой мыться? Гляди, воспаление легких схватишь!

— Святая вода! — отрезал отец Климент. — Зимой не замерзает. Большевики этот источник нарочно засыпали, а я откопал с Божьей помощью. Мы с Артемкой всю дорогу умываемся, и никакая зараза не берет. Верно, Артемка? Э, брат, да ты, я гляжу, опять карандаш грыз? Аж лоб перепачкал. Зачем же ты их грызешь? Ими рисовать надо, а не грызть.

— Пло-ха! — раздельно выговорил Артемка и сам себе погрозил пальцем.

— Вот и не делай, если плохо. Дай-ка я тебе мордочку вымою.

Он умыл Артемку, потом, стащив майку, фыркая, ополоснулся по пояс. Хромой поежился, глядя на него, а Теща незаметно строил нам гримасы. Когда отец Климент закончил, мы вернулись в церковь. Здесь было не намного теплее, чем снаружи, но, по крайней мере, не задувало. Отец Климент надел через голову черную грубую рясу и подпоясался.

— Голодные? — спросил он. — У нас ведь и нет ничего. Разве что в деревню сбегать, че-нибудь там попросить?

— Не надо никуда бегать, — самодовольно ухмыльнулся Хромой. — Мы все нужное с собой возим.

Он сходил к машинам и принес мешок с конфискованной снедью. Пока отец Климент искал, чем открыть консервы, Теща достал из кармана нож с выдвигающимся лезвием, нарезал пироги и разложил их на большой картонной коробке, перевернутой вверх дном. Артемка схватил кусок пирога и жадно откусил.

— Ты что делаешь? — одернул его отец Климент. — А помолиться? Без молитвы у тебя заворот кишок будет!

— Не пугай мальца, — заступился Бык. — Ешь, братишка, не бойся.

— Не пугаю, а воспитываю, — строго возразил отец Климент. — К вам, кстати, это тоже относится.

Он поднялся и прошел к ширме с иконами. Мы последовали за ним.

— Бог! — вдруг сказал Артемка, указывая на фреску под потолком.

— Это — Божья Матерь, — терпеливо поправил отец Климент. — А Бог — вот.

Он повернул Артемку к бумажной иконе Спасителя.

— Бог, — повторил Артемка, радуясь своему знанию.

— Слышь, бать, а можно по ускоренке молитвы крутануть? — попросил Теща. — А то я жрать хочу, сил нет. С утра маковой росинки во рту не было.

Отец Климент сверкнул на него глазами, но сдержался. Поставив рядом с собой Артемку, он вслух прочитал несколько кратких молитв, и бандиты серьезно и набожно перекрестились.

— Садитесь, — пригласил отец Климент, кивая на тряпье. — Соль, если надо, вон там, сбоку.

— Тут дуба дашь, — передернул плечами Теща. — Холодина, спасу нет. Давай сюда козла заделаем.

— Не надо. Я ж из мира уходил, не чтобы где теплее искать.

— Ты-то ладно, а малец за что страдает? — укорил Бык.

— Это вы страдаете, — возразил отец Климент. —

А мы с Артемкой вас жалеем.

* * *

— Батюшка, беда! Убили, батюшка! Насмерть убили!

— Кого убили? — отец Климент кинулся во двор. Мы все, включая Артемку, выскочили следом.

У входа в церковь голосила старуха в кургузом тулупе и теплом желтом платке. В руках она держала раздавленную курицу. Голова у курицы болталась.

— Пеструшку убили! Конец ей пришел! — сокрушалась старуха. — Ты только погляди, батюшка, что злые люди с кормилицей моей сотворили!

Отец Климент с облегчением выдохнул.

— Ну, напугала ты меня, Алевтина! — с укоризной произнес он. — Я уж думал, правда, убили кого!

— Как же я теперя без нее жить буду! — не унималась старуха.

— Тише, мать, не ори! — урезонил ее Хромой. Он брезгливо оглядел труп курицы и, не трогая руками, зачем-то его понюхал. — Ты сюда вообще зачем приперлась? — вдруг спросил он бабку.

— Так ведь, это ж... — пугаясь забормотала старуха. — Вы ж ее... того... порешили!

— Мы? — возмутился Теща. — А ты за свой базар отвечаешь?

— Да ведь больше некому, — боязливо пробормотала старуха. — Видать, как ехали, так машиной ее придавили.

— На хрен нам ее давить? — фыркнул Теща. — У нас че, других делов нету? Ты вообще от кого работаешь?

— Отец Климент, разберись со своей братвой, — поддакнул Хромой, — а то тухлятину приволокла и на нормальных пацанов стрелки переводит, на ровном месте предъявы кидает!

Я отметил про себя, что, несмотря на постоянные стычки и перебранки, Хромой и Теща являли собой слаженный дуэт. Старуха в отчаянии ударилась в слезы.

— Батюшка, родненький! — взывала она к отцу Клименту. — Ты хоть заступись! На тебя вся надежа!

— Пло-ха, — неожиданно сказал Артемка, переводя взгляд со старухи на курицу.

Отец Климент огладил бородку.

— Сколько ты, Алевтина, за курицу хочешь?

Старуха переменилась в лице.

— Господи, сколько ж за нее просить, за родимую? — засуетилась она. — По два яичка каждый божий день несла, красавица наша. Ни у кого куря не несутся, а моя — по два яичка!

— Короче, — поморщился Бык.

Старуха стрельнула в него глазами и тут же отвела их в сторону. Страх в ней боролся с жадностью

— Ну, вот если ее на рынке продавать, в Суздале, то пятьсот рублей за нее можно просить... — скороговоркой понесла она.

— Сколько?! — прервал Хромой. — Да за пятихатку я страуса живого куплю!

— Ты что-то впрямь загнула, — строго заметил отец Климент. — Ей красная цена полторы сотни.

— Хоть три дайте! — попросила старуха.

— Ладно уж, держи, — сжалился Бык, протягивая ей три сотенные бумажки.

Старуха просияла.

— Спасибо вам, сынки! — принялась кланяться она. — Спасибо тебе, батюшка! Дай ручку поцелую. — Она чмокнула татуированный кулак отца Климента, прежде чем он успел его отдернуть. — Святой человек! Только у тебя справедливость и найдешь. — И, поспешно сунув деньги в карман, она засеменила прочь.

— Стой! — в спину ей крикнул Хромой. — Зверя-то оставь!

— Какого зверя? — попыталась изобразить недоумение старуха.

— За какого деньги с нас слупила.

— Да зачем она вам? — плаксиво возразила старуха. — Ее ж щипать надо.

— Вот ты и ощиплешь, — не отступал Хромой. — Мы в дорогу возьмем.

— Иди, иди, Алевтина, — махнул ей рукой отец Климент. — Он шутит.

— Святой человек! — всплеснула руками бабка и прибавила ходу.

— На той неделе приходите с дедом Павлом мне по храму помогать!

Старуха остановилась и обернулась.

— Так мы ж больные оба! — жалобно отозвалась она.

— А вы по мере сил, сколько сможете, во славу Божью.

Поняв, что ей не открутиться, старуха вздохнула.

— Святой человек, — повторила она, но на сей раз без прежнего восторга.

Мы вернулись к прерванному ужину.

— За дохлую курятину три стохи! — ворчал Хромой. — А прикиньте, пацаны, какие бобы можно на страусах рубить! Завести ферму...

— Да они помрут от холода, — возразил Теща.

— Ниче не помрут! Они в нашем климате как родные. Им только место нужно, чтоб бегать. А тут места полно.

— Где это здесь? — нахмурился отец Климент.

— Ну, тут, у тебя. Давай страусов здесь разведем, ловэ на них поднимем, а че от прибыли останется, на ремонт пустим...

— Сдурел? — вскинулся отец Климент. — Это храм Божий, а тут будут страусы бегать?!

— Страусы, между прочим, тоже твари Божии.

Отец Климент не стал углубляться в спор о происхождении видов.

— Куда едете? — сменил он тему. — Домой или из дома?

— В Москву, на стрелку, — ответил Теща с набитым ртом. — К жуликам.

— Ходжа банковать будет, — коротко прибавил Бык. — Не знаю, как решит...

— Серьезный, значит, разговор ожидается? — покачал головой отец Климент.

Несмотря на новый для него монашеский чин, он, видимо, еще не забыл иерархию прежней жизни.

— По мелочам не пыряем, — заметил Хромой с важностью.

— Я завтра в монастыре буду, помолюсь за вас, — пообещал отец Климент.

— Я тоже перед стрелой зарулю в какую-нибудь церковь, свечку поставлю, — сказал Хромой.

— А я перед стрелками свечки не ставлю, — заметил Бык.

— Зря, — отозвался Теща, жуя, — помогает. Еще знаешь, что помогает? Тачки освятить. Водой побрызгать, веником на них помахать, всякое такое.

— Каким еще веником? — заинтересовался Хромой.

— Каким, каким! Священным.

— А мне как-то стыдно Бога за всякую херню просить, — признался Бык.

— Надо просить, — наставительно заметил отец Климент. — Иначе гордыня получается.

— Тогда ты проси, — решил Бык. — Одно дело ты просишь, а другое дело я. Че я ему скажу?

— Ты и сам помолись, и молебен за нас закажи, — велел Хромой отцу Клименту. — За здравие. Только обязательно имена напиши. Чтоб не убили.

— Чтоб не убили, надо тебе было в бухгалтеры идти, — хмыкнул Теща.

— Бухгалтеры тоже долго не живут, — возразил Хромой.

Отец Климент посмотрел на меня.

— А ты что молчишь? — спросил он. — Давно у причастия был?

— Давно.

— Не веришь в Бога?

Я ответил не сразу.

— В Бога верю, — сказал я. — В человека не верю.

— Не понял.

— Что истина — у Бога, я верю. А в то, что она может людей изменить, — нет.

— Здрасте! Евангелие весь мир переменило!

— Человеческая натура какой была, такой и осталась; после Христа благородства в мире не прибавилось, а зла не убавилось.

— Ерунду говоришь! — отрезал отец Климент. — В вечную жизнь тоже не веришь?

— Не особенно.

— Как на том свете будет — никому не известно, — вмешался Теща. — Надо здесь оторваться по полной программе.

— Вот черти тебе на том свете покажут полную программу, — отозвался Хромой.

— Они сперва тебе покажут.

— А мне-то за что? Я разве кому плохое делаю?

— Никому! — с сарказмом подтвердил Теша.

— Значит, тебе все равно, что с тобой после смерти будет? — допытывался у меня отец Климент. — Здесь сгниешь или на небо поднимешься? Нету у тебя страха Божьего?

— Не люблю бояться, — сказал я. — И себя не люблю, когда боюсь.

— Если люди страх потеряют, то все по беспределу пойдут, — вступил в разговор Бык.

— Бог — это правда? — спросил я.

— Конечно! — убежденно ответил отец Климент.

— Вот и служи правде. Только не за колбасу, как собака. Не за будущее вознаграждение, а потому, что это правда.

— Гордый ты, — с осуждением произнес отец Климент.

— Слышь, — перебил нашу дискуссию Теща, — а больше у нас никакой жратвы не осталось? Я бы еще рубанул трохи.

— Так не дали нам барыг ошкурить, — проворчал Хромой, с укором косясь на Быка. — Завернули...

— Каких барыг? — насторожился отец Климент.

Хромой смутился.

— Да мы там к одним барыгам заезжали, — неопределенно пояснил он. — В магазин. Ну, я хотел кой-че прикупить. А пацаны отговорили, мол, испортится, пока едем...

Но отец Климент не сводил с него подозрительных глаз.

— Выворачивай карманы! — коротко скомандовал он.

— Зачем?

— Я сказал, выворачивай карманы!

— Наезд в натуре! — воззвал Хромой к Быку. — Мы в гости приехали, а нам тут шмон устраивают!

— Выворачивай карманы! — загремел отец Климент.

— Пойти погулять, что ли? — пробормотал Бык, будто размышляя вслух.

Поняв, что на его помощь рассчитывать не приходится, Хромой уступил.

— Пожалуйста, — недовольно буркнул он. — Я только в толк не возьму, че ты найти хочешь?

Он принялся выкладывать на матрас содержимое своих карманов. На свет появилась связка ключей, потом еще одна, затем мятые бумажки с номерами телефонов, сломанный плоский калькулятор и прочая ерунда. Я поочередно оглядывал присутствующих, пытаясь понять, что происходит. Отец Климент сверлил Хромого глазами.

— Все? — недоверчиво осведомился он.

— Все, — ответил Хромой. — Я ж те говорил, ничего нет.

— А документы где?

— В барсетке. Может, ты заодно и барсетку обшмонаешь?

Отец Климент еще раз оглядел груду предметов.

— Снимай пиджак! — приказал он.

— Какой пиджак?

— Снимай пиджак!

— Вот докопался! Ты че, мусор, что ли?

— Быстро!

— Не ори на меня!

В следующую секунду отец Климент сгреб его в охапку и, не обращая внимания на его попытки вырваться, запустил пятерню во внутренний карман его пиджака и извлек коробку из-под скрепок. Он открыл коробку, и мы увидели двух огромных дохлых тараканов. Артемка с любопытством потянулся к ним рукой, но отец Климент, закрыв коробку, швырнул ее в сторону.

— Тараканишь?! — взревел он, багровея. — Опять за старое?!

Прежде чем он занес над Хромым кулачище, Бык уже висел у него на шее.

— Батяня, ты че! — успокаивал он. — Опомнись, ба-тяня, тут все свои...

— Тараканов людям подсовываешь? — орал на Хромого отец Климент, пытаясь освободиться. — Деньги с них трясешь?! Люди у сердца иконки носят, а ты тараканов дохлых таскаешь?!

Испугавшись его гнева, Артемка захныкал.

— Он не со зла, батя, — уговаривал Бык отца Климента. — Глупый он, жадный. Ты не серчай... Сам подумай, если ты его стукнешь, он враз помрет. Зачем тебе такой грех на душу брать, в Божьем храме человека на глушняк ставить? В натуре не отмолишь. Гляди, как мальчишку напугал.

Его слова действовали. Отец Климент опустил руки, показывая, что сдается. Бык потрепал его по загривку и ослабил хватку. С минуту отец Климент молчал, избегая смотреть на Хромого.

— Прости, брат, — с усилием произнес он, наконец. — Обратно демоны обуяли. Везде меня ловят. — Он перекрестился. — Кто я есть, чтоб другого судить? Инок недостойный, паче всех грешнейший.

Хромой слушал его недоверчиво, явно опасаясь новой вспышки. Теща взял коробку с тараканами, вышел наружу и вскоре вернулся.

— Нету больше, — весело сообщил он. — Кранты животным. Барыги могут спать спокойно.

***

— Его раньше Олегом звали, а погоняло так и было Батя, — пояснил мне Бык, когда мы вновь полетели по ночной трассе. — Всегда был такой... не знаю, как сказать, идейный, что ли? Хочешь жить — умей вертеться, правильно? А ему надо, чтоб все по-честному, не может жить, как люди живут. В армии за чайников впрягался, с дембелями воевал... С нами когда работал, пацаны тоже на него жаловались. Начнут, к примеру, барыг дербанить, а он не дает до талого загрузить. Пацанам стремно, что он за барыг заступается. Правда, у нас он недолго был, они с братом в засаду попали. Братишка младший домой его подвозил, а их там с автоматами дожидались. Тачку им насквозь прошили, в каждого по обойме засадили. Пацаны, кто видел, рассказывали, машина вся в кровищи была, они там, как консервы в томате, плавали. Братишка, тот сразу концы отдал, восемнадцать лет пацану было. А отец Климент выжил. Полгода мы его по больницам возили. А как ходить начал, в монастырь уехал. Сперва где-то на Севере жил, типа как послушником, потом сюда перебрался.

— А на что он существует? Вы даете?

— Не, у нас не берет. Батрачит. По деревням ходит, старичью по хозяйству помогает, а они его за то кормят... До Москвы километров сто осталось, пора скорость сбрасывать, а то московские гаишники любят до иногородних докапываться.

— У нас машины темные?

— С чего это она темные? — обиделся Бык. — Темная — это которую за углом угнали и номера перебили. А у нас — честные, американские. В Штатах их дернули. Они только в Америке в розыске. На них по всей Европе спокойно можно рассекать, не то что по России. У нас и европейские есть, которые в Европе причесали. На них по России можно ездить, а в Европу лучше не соваться. Но я такие в Москву не беру. Береженого бог бережет.

— А совсем честные тачки у вас есть?

— Совсем-совсем?

— Ну да. Те, которые законно на Западе у дилеров купили и законно здесь растаможили.

— Шутишь? Такие стоят до небес. Их только фраера покупают, вроде вас. И то вам втихаря ворованные впаривают.

...В Москву мы въехали под утро. Ореховские встретили нас на МКАДе и отвезли в небольшую гостиницу на окраине, где нас разместили по чужим паспортам.

— Магадан — это вам не глухомань, а столица Севера! Это, так сказать, великий русский город! Да. Очень даже великий! — Косноязычный магаданский губернатор пыжился в поисках нужных слов. Разумеется, он не потрудился написать поздравительную речь заранее и, стоя на сцене, импровизировал, сочиняя нескладные дифирамбы. Истощив фантазию, губернатор взмахнул кулаком и выкрикнул:

— Магадан — это Москва, только с другого конца!

Зал зааплодировал — олицетворять «Москву с другого

конца» магаданцам понравилось. Нарядная публика, собравшаяся в зале драматического театра по случаю городского юбилея, состояла в основном из местных чиновников. Ни образованием, ни красноречием они не блистали и, выступая, несли такую околесицу, что было стыдно слушать.

— Животные, — с раздражением думал Лисецкий. — Господи, какие животные!

Вместе с женой он находился в ложе для почетных гостей и очень страдал. Шел пятый день его президентских гастролей по северным областям, или, как лихо выражались его штабисты, «по Северам». Он был измучен долгими перелетами, разницей часовых поясов, отсутствием привычных удобств, но главное — тем приемом, который ему повсюду оказывали. Губернаторы упорно не желали признавать его превосходство. Узнав, что он приехал просить их поддержки в предстоящей президентской кампании, они и вовсе брали какой-то фамильярный тон, который Лисецкого коробил. Их тупое самодовольство казалось непробиваемым.

Омский губернатор, например, даже не встретил уральскую делегацию в аэропорту. Его подчиненные весь день таскали Лисецкого по городу, показывая никому не интересные местные достопримечательности и пресекая все попытки Лисецкого прорваться к народу. Вечером омский губернатор соизволил поужинать с Лисецким, и после унизительных просьб будущему президенту был предоставлен жалкий зал в городской библиотеке, куда нагнали сотни две муниципальных служащих. В местной прессе визит уральского губернатора в Омск освещался скудно, журналисты ссылались на запрет властей.

Из Омска Лисецкий отправился в Иркутск, где губернатор, молодой и нахальный, вообще заявил, что готов обсуждать лишь экономическое сотрудничество между Иркутской и Уральской областями. При этом поддержит он все равно Ельцина, поскольку ему обещаны субсидии из федерального бюджета.

Разъяренный Лисецкий отбыл на Чукотку, губернатора которой считал своим должником, ибо неоднократно поддерживал его в кремлевских кабинетах. Но чукотский начальник позорно сбежал, бросив Лисецкого на своего заместителя. Тот беспрерывно предлагал Лисецкому баню, словно у Лисецкого не было иной возможности помыться, кроме как на Чукотке. Единственное выступление ему все-таки организовали — в доме культуры, перед чукчами-оленеводами, которые по-русски почти не понимали.

При этом все визиты Лисецкого были заранее спланированы его штабистами, которые тратили огромные суммы якобы на подкуп местной администрации, показывали Лисецкому графики его выступлений перед населением и в средствах массовой информации. Но графики срывались, вместо обещанных триумфов Лисецкого поджидали сплошные провалы. Все шло вкривь и вкось, хуже некуда. Оставшись наедине со своими сподвижниками, Лисецкий кричал на них и ругался матом. Он упрекал их в подлоге, обмане, воровстве и проституции, а они всю вину валили на губернаторов, которые из страха перед Ельциным в последнюю минуту нарушали договоренности и принимались бесстыдно крутить задом.

Ко всему добавлялись еще мелкие неприятности личного характера. Накануне поездки по совету Машеньки, состоявшей при нем пиар-технологом и одновременно визажистом, Лисецкий сделал подтяжку лица. Омолаживающие процедуры только входили в моду и, падкий на новизну, Лисецкий не устоял. Но видимо, у врачихи, рекомендованной Машенькой, не было достаточного опыта или препараты оказались скверного качества, только губы у Лисецкого стали какими-то деревянными, плохо слушались, и он несколько раз нечаянно прикусывал их до крови. Веки не закрывались, взгляд Лисецкого сделался немигающим, как у лягушки Он скверно спал ночами, глаза воспалялись и слезились. Машенька уверяла, что это скоро пройдет, но не проходило.

Между прочим, в этой поездке Лисецкий надеялся ее ублудить. Но его жена после сделанной им косметической операции что-то заподозрила и устроила ему сцену ревности. Пришлось брать ее с собой, забыв мечты о личной жизни. Машенька вдобавок ко всему оказалась вертихвосткой: кокетничала напропалую у него на глазах. Лисецкий злился и придирался к ней.

Всего с ним полетело сорок человек: штабисты, журналисты, помощники, консультанты и еще четверо уральских предпринимателей, которых Лисецкий приговорил к финансированию своей поездки. Бизнесмены надеялись заслужить благодарность губернатора и занять подле него заветное место, освободившееся с арестом Храповицкого. Один из претендентов, директор авиационного завода, предоставил для этой поездки самолет, который на его предприятии обустраивали по спецзаказу президента Калмыкии. Главный салон, предназначенный для первого лица, был чрезвычайно удобным: с большой спальней, туалетом и душем. Однако надпись «Калмыкия» на борту служила поводом для шуток в каждом регионе, куда прибывал Лисецкий. Он старался не обращать внимания.

...На Чукотке Лисецкий провел лишь сутки. Заместитель губернатора, видимо, не зная, как от него отделаться, пугал его надвигающейся метелью и опасностью застрять надолго. Застревать на Чукотке Лисецкий побоялся и направился в Магадан, где попал на юбилей города.

***

— Слово предоставляется губернатору Уральской области, который прибыл специально, чтобы поздравить нас с праздником! — объявил ведущий.

От такой наглости Лисецкого перекосило. Магаданская область по численности населения не превышала один уральский район, а по экономическим показателям еще ему и уступала. Тащиться сюда на праздник было смешно и нелепо. Но даже в такой дыре его не желали признавать кандидатом в президенты.

Натянуто улыбаясь, Лисецкий прошел к микрофону и, опершись о трибуну, откинул голову. Под взглядами публики и направленными на него телевизионными камерами он решил не ограничиваться банальными фразами, а преподать настоящий урок этим тупым чалдонам, показав уровень настоящего руководителя. Лисецкий поправил шелковый платок в нагрудном кармане, наморщил лоб и заговорил о тенденциях мировой экономики и кризисе высоких технологий. Уже через три минуты зал завозился и задвигался, послышался шепот и смех. Местные чиновники не понимали, о чем толкует уральский губернатор, к тому же им не терпелось покончить с торжественной частью и приступить к банкету. Лисецкий повысил голос, но это не помогло. На него не обращали внимания, его слова тонули в общем шуме. Еще несколько минут Лисецкий отчаянно боролся, потом сдался.

— Что ж, чувствую, пора закругляться, — горько заметил он, прервавшись на полуслове. Раздались одобрительные аплодисменты. — Желаю всем хорошо повеселиться, — едко прибавил Лисецкий, но его ирония осталась незамеченной.

С брезгливым выражением на красивом лице он вернулся на свое место.

— Животные, — пробормотал он жене.

Жена не ответила. Она с самого начала считала эту поездку пустой тратой денег, но свое мнение держала при себе.

— Я гляжу, не больно тут нашего уважают, — посетовал Плохиш сидевшему рядом мелкому магаданскому чиновнику, приставленному к уральской делегации в качестве гида. Плохиш уже успел угостить его рюмкой-другой и перейти на «ты».

— Так это он у вас в Уральске — бабай, — хмыкнул чиновник, — а нам он — нет никто. Приехал, уехал. У нас вон свой папка сидит.

Плохиш посмотрел в сторону приземистого магаданского губернатора, который так и лучился самодовольством.

— Тоже ниче, — одобрил Плохиш. — Мордастенький. Только малость на кабанчика похож.

— Страшнее папки зверя нет! — хихикнул чиновник. — Всю область под себя подмял. У нас тут все на рыбе завязано. Одной рыбой живем. А папка все промысла китайцам отдал, они нашу рыбу выгребают подчистую, браконьерствуют, как хотят. Местные артели только слюни глотают.

— А крыша у китайцев кто? — заинтересовался Плохиш.

— Да кто ж их знает? — пожал плечами чиновник. — Может, триада какая.

Связываться с триадой Плохиш не желал и предпочел эту тему оставить.

— Государству китайцы ничего не платят, — продолжал откровенничать чиновник. — Наличку прямиком папке несут, в чемоданах. Он уж миллиардером стал с тех пор, как его избрали. Видал мамкины бирюльки? — он кивнул на надутую некрасивую губернаторшу, усыпанную драгоценностями. — Да на эти камушки можно пол-Магадана купить.

— Значит, простой народ у вас пасется? — посочувствовал Плохиш. На улицах города он успел заметить пустующие облезлые дома с выбитыми стеклами.

— Совсем нас придушили, — пожаловался чиновник. — Раньше сюда за длинным рублем ехали. А теперь никаких заработков. Люди на материк бегут, квартиры с мебелью бросают — покупателей-то нет. Ужас, что творится. Центр нам деньжат не больно подбрасывает, они лучше сами украдут. Вот и выживаем, как можем. Перед вашим приездом целый месяц без тепла и света сидели, только на два часа днем электричество давали. Администрация не может долг энергетикам погасить, а вся область в темноте мерзнет. Зато мамка, говорят, виллу в Испании прикупила. Пять лет назад нянькой работала в детском саду, подгузники меняла, а сейчас вся в бриллиантах и вилла у нее в Испании.

— Как же вы такие праздники закатываете, если денег в бюджете нет? Даже фейерверк засобачили...

— Мамке спасибо! Папка поначалу и слышать не хотел, какой еще юбилей, пир во время чумы! Народ дразнить! Но мамка на дыбы встала — вынь да положь. Накупила добра — надо людям показывать, не в уборную же ей в бирюльках ходить. Эх, чует мое сердце, после этого праздника мы всю зиму без тепла куковать будем.

...Гвоздем концерта были пятнадцать гимнов Магадану, сочиненные магаданским композитором. Глядя на обрюзгшую оперную певицу, Плохиш зевнул.

— А как у вас насчет шкурок? — поинтересовался он.

— Каких шкурок? — не понял чиновник.

— Ну, телок. Есть они тут, нет? Или вам мамка мутиться запрещает?

— Этого добра навалом! — заверил чиновник. — Половина девок магаданских этим промышляет — жить-то надо. Я, правда, сам не специалист по этой части, — поспешно прибавил он. — Семья у меня, и зарплату уже полгода задерживают. Но объявлений во всех газетах полно. Да вам в гостинице должны были предлагать. Они обычно сами телефоны обрывают. К нам люди приезжают из других городов жалуются, что спать не дают. И звонят, и стучат, только что не насилуют.

— А мне никто не звонил, — нахмурился Плохиш. — Опять, что ли, меня кинули?

— А ты где остановился, в «Сопках»? Что ж ты хочешь, это папкина гостиница. Проституткам туда под страхом смерти соваться нельзя, милиция кругом.

Уральскую делегацию разместили в разных местах: Плохиш, в числе особо приближенных, попал в гостиницу областной администрации, с коврами на лестницах и горячей водой в номерах. Прочих засунули в грязный отель на отшибе.

— Блин! — выругался Плохиш. — Где же шкур добыть? Неделю уже без баб, терпежу нет, скоро собак ловить начнем.

— Не надо было в блатные лезть, — посмеивался чиновник. — Другую гостиницу девки уже небось штурмом берут...

— Постой! — спохватился Плохиш. — Так ведь туда Топора расквартировали! Точно?

— А я и не знаю, — пожал плечами Топорков. — Мы ж прямо с самолета к тебе поехали. Я и вещи свои у тебя оставил, думал, потом заберу...

После того как из штаба Лисецкого было изгнано «русское крыло» ввиду нежелательности упреков в национализме, Топорков остался не у дел. Он считал себя крупным идеологом, но в другие избирательные штабы его не брали даже корректором, и Топорков вскоре запросился назад, на любую работу. Его углядел Плохиш, которого Лисецкий включил в состав делегации без особой надобности, забавляясь его выходками и грубыми шутками. Ангажированный развлекать губернатора, Плохиш сам не мог обходиться без шутов. Топорков, обидчивый, амбициозный и пьющий, подходил на эту роль идеально. Плохиш уговорил губернатора взять Топоркова и теперь держал его при себе.

— Как только объявит перерыв, ты дергай в эту конуру, где вас поселили, — принялся объяснять ему Плохиш. — Найди там пару кисок, только почище, с помойки не подбирай, и вези их ко мне в номер. А я после банкета к вам добавлюсь...

— Что ж мне банкет пропускать? — забеспокоился Топорков. Из-за отсутствия передних зубов он пришепетывал и проглатывал часть звуков, а когда волновался, то говорил и вовсе невнятно.

— Да тебя все равно туда не приглашали!

— Я думал, с тобой проскочу...

— Не надо за чужой счет понтоваться, — внушительно заметил Плохиш и повернулся к чиновнику: — Сколько у вас телки просят?

— Дорого! Долларов по пятьдесят за ночь! Минимум.

— По пятьдесят за ночь?! — не поверил своим ушам Плохиш. — Наши за час сотку ломят! Надо к вам перебираться. Топор, братан, вот тебе на пойло и хавчик купи... Только не шикуй!

— Маловато будет, — заметил Топорков, принимая деньги.

— Ты что сюда жрать приехал?

— А вдруг девчонки вперед попросят?

— А ты не давай! Скажи, друг придет, всем заплатит. — Подозрительный Плохиш хотел быть уверенным, что лучший экземпляр достанется именно ему. — Ты им за-место бабок стихи прочти, ты же много стихов знаешь. На Чукотке по пьянке ты мне какую-то шнягу задвигал, забыл уже?

— Это не шняга! Это поэма моего сочинения.

— Да ладно, не гоношись, — примирительно хлопнул его по плечу Плохиш. — Путевая поэма. Только больно длинная, уши вянут.

Плохиш столь бесцеремонно обращался с Топорковым не потому, что был таким уж неотесанным грубияном, просто ему нравилось доводить Топоркова до белого каления, когда тот лез в бутылку, грозил порвать с Плохишом все отношения и улететь назад, в Москву. Улететь он, конечно, не мог за неимением денег, и оттого его гордость ужасно страдала. Мать Топоркова служила когда-то домработницей у Пастернака. На этом основании он считал себя потомственным интеллигентом и артистической натурой. Плохиша он в глубине души ненавидел, но, кроме Плохиша, ему никто не наливал.

***

На банкете магаданские чиновники пили много, плясали, братались и пели песни — словом, гуляли, будто в ожидании скорого конца света. Надо признать, с учетом их долгов перед энергетиками у них были к тому основания. Нагрузились все, включая магаданского губернатора. Когда раздались первые залпы праздничного фейерверка, толпа с криками высыпала на улицу и на балконы. Магаданский губернатор обнял Лисецкого за шею и удержал за столом.

— Мы с тобой, Егорка, завтра на минеральные источники съездим, — пообещал он, дыша луком в красивое лицо Лисецкого. — Там купели такие оборудованы, специальные, в каждой свой источник, а температура у всех разная: где тридцать градусов, где сорок, где шестьдесят. От многих неизлечимых болезней помогает, научно доказано. Люди к нам со всего света приезжают, особенно японцы. Мы с тобой тоже полечимся... от похмелья, ха-ха! Крабов свежих поедим. Ты, небось, забыл, когда дальневосточных крабов ел? А «пятиминутку» пробовал? Знаешь, как ее готовят? Живой рыбе брюхо вспарывают, икру достают и — в рассол. Через пять минут — готово. Потому и называется «пятиминутка». А рыбу выбрасывают. А чего с ней делать? У нас икры девать некуда, а тут еще рыба!

Икры на столах действительно было больше, чем хлеба.

Лисецкий старался улыбаться и вообще сдерживался изо всех сил. В другое время магаданский губернатор ни за что не позволил бы себе такого тона. Но сейчас он чувствовал себя хозяином положения, поскольку Лисецкий приехал к нему в роли просителя.

— Икра — это хорошо, но мне бы с людьми пообщаться, — возразил Лисецкий, — про их проблемы послушать...

— Зачем тебе их проблемы? — удивился магаданский губернатор. — Своих, что ли, нету?

Он налил им обоим коньяка, чокнулся и выпил первым.

— Не тем ты, Егор, занялся, — вздохнул он. — Ничего из твоей затеи не выйдет, не сковырнешь ты Бориса. Крепко он сидит, да и все рычаги у него. Зачем на рожон переть? Плохо тебе при нем живется? Нам, губернаторам, он не мешает, отдал, как говорится, вотчины на кормление да еще из федерального бюджета нет-нет да подкинет. Где ты еще так развернешься, в какой стране? Уж на что у меня регион депрессивный, а возможности находим! И неплохие, знаешь, возможности! — Губернатор подмигнул.

Лисецкий криво усмехнулся.

— А ты не боишься, что, когда стану президентом, я тебе твои слова припомню?

Он хотел чуть припугнуть своего собеседника, надавить на него, но тот лишь осклабился, показав в глубине рта золотые зубы.

— А ты не станешь, — убежденно заявил он. — Бесполезно.

— Это почему же? — вскинулся Лисецкий.

— Во-первых, имя у тебя неподходящее. Был бы ты Николай там, или Александр, или Владимир — куда ни шло. А тут — Егор. Какой такой Егорка? С какой горки? Народ не поймет. И Россию ты не знаешь. Ну что ты заладил: демократия, демократия! Нам царь нужен, а не демократия. Эх, Егорий, не на тот кусок ты рот открыл. Гляди, подавишься! — И, поднявшись на нетвердых ногах, он направился смотреть фейерверк.

...Губернаторские жены любовались фейерверком с балкона. Елена Лисецкая сильно замерзла: ей было холодно и скучно, хотелось домой, а еще лучше — в Москву, которая здесь, на краю света, казалась нереальной и сказочной.

— Может быть, вернемся? — предложила она.

Магаданская губернаторша сделала вид, что не слышит.

Она не собиралась уходить, — в отличие от Лисецкой, она была на седьмом небе от счастья. В шубе из соболя, широко расставив короткие толстые ноги и опершись о перила, она демонстрировала твердую решимость насладиться каждой секундой праздничного зрелища.

— Красивая шуба, — похвалила Лисецкая, осознав тщетность своих усилий.

— Ничего, — отозвалась та, оглаживая мех. — Но я больше другую люблю, из белой норки. Мне у той цвет нравится, идет он мне. Полнит конечно, зато смотрится богато.

— Это у вас настоящие камни? — поинтересовалась Лисецкая, рассматривая сережки в ушах собеседницы.

— Конечно, настоящие! — та слегка надулась. — Чай, не цирконий. В Амстердаме покупали. Пять карат каждый. Чистота идеальная. А носить некуда, — вздохнула она. — Первый раз надела.

От зависти Лисецкой сделалось нехорошо.

— Видно, большие деньги вы тут зарабатываете, — не стерпела она.

Магаданская губернаторша не поняла сарказма. Она по-хозяйски оглядела чиновных мужчин, толпившихся вокруг, и пожевала губами.

— Да какие тут заработки, — отмахнулась она. — Воровство одно. Все воруют. Просто другие мужики на любовниц тратят, а мой — в дом тащит.

— Повезло, — кисло улыбнулась Лисецкая.

— Ну, должно же хоть в чем-то повезти, — философски заметила магаданская губернаторша, — а то живем в дыре, никакой культуры.

***

— У вас в номере гости, — строго сообщила Плохи-шу администраторша. — Ваш товарищ привел.

— Да ну? — притворно удивился Плохиш. — Опять депутаты из Госдумы!

— Никакие не депутаты, — возразила администраторша. — Даже не похожи! И вообще после двенадцати посторонним нельзя здесь находиться.

— Мы тихонько, — заверил Плохиш, всовывая ей в руку купюру. — Как мышки. Перетрем по-быстрому за мировую политику и по койкам.

— Только не шумите, — уступила администраторша, пряча купюру в карман.

Плохиш, предвкушая потеху, поднялся на свой этаж, открыл дверь ключом, и улыбка медленно сползла с его лица. В номере царил бардак. В постели Плохиша похрапывал пьяный Топорков, а рядом на спине, закинув руки за голову, лежала толстая немолодая баба, с короткими пегими волосами и дряблой грудью, свисавшей, как желе. Едва прикрытая одеялом, она зевала и лениво переговаривалась с мужеподобной подругой, тоже немолодой и толстой, с фигурой бывшего штангиста, в ярко-алых лосинах. Развалившись в кресле перед телевизором, та меланхолично щелкала золотой плохишовской зажигалкой. Стол был завален чипсами, в пепельнице громоздились окурки. На полу валялись пустые бутылки и предметы одежды.

— Опаньки, пополнение прибыло! — обрадовалась Плохишу бывшая штангистка. — Ты где пропал, родной, я тут исстрадалась без ласки. Прикинь, хотела уже к ним третьей пристраиваться, не берут, ха-ха, — она хрипло рассмеялась. — Слышь, солнце, ты че-нибудь бухнуть принес? А то твой товарищ тут уже все выдул, сидим трезвые, блин, как ханурики.

Трезвой она не была, и под глазом у нее виднелся плохо замазанный синяк.

— Дай сюда! — рванул у нее из рук зажигалку Плохиш.

— Ты че такой злой? — удивилась она. — Жена не кормит или бабы не дают?

Плохиш отвесил ей оплеуху.

— Урод! Ты че руки распускаешь?! — взвыла она, хватаясь за скулу.

Плохиш хотел выдать ей еще одну затрещину, но со злости промахнулся. Пегая толстуха, видя, какой оборот принимает знакомство, выскочила из постели и, тряся телесами, бросилась одеваться. Плохиш метнулся к кровати и стащил Топоркова на пол. Тот бесчувственно свалился на ковер и открыл мутные глаза.

— Кто тут? — высокомерно осведомился Топорков.

— Ты кого привел, чертила?! — набросился на него Плохиш.

Топорков с трудом сфокусировал взгляд на Плохише.

— Порядочных женщин! — с вызовом провозгласил он заплетающимся языком. — А если ты хотел шлюх подзаборных, то сам ищи!

— Да с ним ни одна бикса не пойдет, не то что нормальная девушка, — подала голос из-за спины Плохиша пегая красавица.

— Че ты прохрюкала, крыса?! — в ярости уставился на нее Плохиш.

— Фантомас стибанутый! — выкрикнула она, ретируясь к ванной.

Плохиш метнулся следом и перехватил прежде, чем она достигла убежища. Запустив пятерню в ее сальные волосы, он поволок ее к двери, полуодетую, награждая пинками по толстому заду. Та вырывалась, ругалась и пыталась ударить его в ответ.

— Мрази охерелые! — бушевал Плохиш. — Пошли вон, пока я вас не поубивал!

Топорков на четвереньках уже поспешал к выходу, подбирая на ходу свои вещи. Однако бывшая штанги-стка, оскорбленная дурным приемом, подскочила к Пло-хишу с фланга и огрела бутылкой по затылку. По счастью, Плохиш успел выставить плечо, так что удар пришелся вскользь, но в голове все равно звякнуло. Бросив пегую красотку, он с разворота врезал ее товарке так, что та, ухнув, вылетела в коридор. Следом за ней выскочила подруга Топоркова, все еще полуголая, а затем и сам Топорков, тоже в неглиже. На шум уже неслась администраторша, сопровождаемая охранником. При виде живописной группы, стремительно покидавшей номер Плохиша, они оторопели. Плохиш напутствовал гостей площадным матом и захлопнул дверь.

На ходу одеваясь, Топорков и дамы кубарем покатились по лестнице. Оказавшись на улице, они ринулись прочь, добежали до угла и свернули, чтобы отдышаться.

— Ну и че теперь делать? — запыхавшись, спросила бывшая штангиста.

— Не знаю, — признался Топорков, кашляя. — Никогда его таким не видел. Что на него нашло?!

— Мерин малохольный, — злобно процедила пегая. — Таких надо в дурильник запирать, чтоб на людей не кидались. Ладно, хрен с ним, деньги давай.

— Какие деньги? — растерялся Топорков.

— Какие?! По сто долларов каждой! Или ты надеялся нас задаром поиметь?

— У меня нет денег, — холодея, пролепетал Топорков. — Они там остались, в номере.

— В каком номере, че ты гонишь! Мы весь вечер на тебя убили! — подхватила штангистка. — Гляди, мне этот кабан куртку порвал! Как я теперь в рваной куртке ходить буду? Новую мне покупай!

— Я-то при чем? — оправдывался Топорков. — Я же не знал, что так выйдет... Вы извините, девушки...

— Бабки гони! — повторила пегая угрожающе.

— Да где я возьму! — взмолился Топорков.

Мужеподобная штангистка размахнулась и ударила его кулаком в лицо. Топорков отшатнулся и, не удержавшись, упал на асфальт. Проститутки, не давая ему подняться, принялись избивать ногами.

— Пес! — ругались они. — Лошина поганый! Нету денег — нечего лезть!

— Помогите! — кричал Топорков, защищая лицо. — Убивают!

Они обшарили его карманы, забрали старые наручные часы и мобильный телефон, выданный в штабе. Больше у Топоркова ничего не оказалось.

— Ладно, валим, — хрипло проговорила мужеподобная штангистка, награждая Топоркова прощальным пинком.

И они исчезли, бросив на тротуаре избитого и окровавленного Топоркова.

***

Тюрьма отличается от свободы, как ампутированный палец от здорового полнокровного тела. Душная грязная клетка, забитая живыми существами, — вот все, что остается от космоса.

Кроме Храповицкого, в камере содержалось еще пять человек. Шконки располагались в два яруса, параша отделялась занавеской. Невозможно было разминуться, не задев друг друга. Вонь стояла устрашающая: пахло немытым человеческим телом, несвежим бельем, развешанным тут и там, дезинфекцией, остатками еды и нечистот. Мелкие рыжие тараканы шныряли повсюду. Они ухитрялись заползать даже в целлофановые пакеты, в которых зэки хранили продукты, полученные из дома или купленные в тюремном ларьке. Пряники и сушки приходилось ссыпать в чистую наволочку и вешать за шконкой, подальше от насекомых, но и это не помогало.

Впрочем, в первое время после ареста Храповицкий мучился не столько от грязи и смрада, сколько от другого. И людская скученность, и тошнотворная пайка, и крысы, и духота, и грубость охраны — все это, конечно, было отвратительно, но в молодости, прежде чем разбогатеть, ему случалось оказываться в походных условиях, пусть и не таких тяжелых. Он, бывало, подолгу жил в строительных вагончиках и даже палатках, так что умел приспосабливаться к бытовым неудобствам. Храповицкого сводило с ума унижение.

Он совершенно не спал. Ночь за ночью он ворочался на жестких нарах под храп сокамерников, в бледном свете включенной лампы, и его захлестывали волны ненависти, ярости и отчаяния. Его жизнь топтал сапогами, а он не мог ни ответить, ни защититься.

Через несколько дней острота оскорбленных чувств притупилась, но им на смену пришел страх, гнетущий страх остаться здесь навсегда. Порой, измученный бессонницей, Храповицкий соскальзывал в мгновенное забытье, но тут же вновь пробуждался оттого, что по его лицу начинал струиться пот. Пот лил так обильно, что не только одежда Храповицкого, но и изголовье старого матраса мгновенно становились мокрыми.

Днем он пребывал в тяжелом мареве, плохо соображал и не вполне отдавал себе отчет в том, что происходит вокруг. То он принимался что-то сосредоточенно обдумывать, рассчитывать, строить планы, то, очнувшись, никак не мог вспомнить, о чем думал. Необходимо было ослабить натянутые нервы, чтоб они не лопнули, но Храповицкий не знал, как это сделать. Лихорадочная болезнь пожирала его изнутри.

Какие-то фантастические комбинации проносились у него в голове, однако остатками здравого смысла он понимал, что нельзя поддаваться панике, нельзя суетиться и дергаться. Нужно затаиться и ждать. Зверь, попав в западню, не мечется. Он замирает, прикидывается мертвым, пока не наступит секунда, когда можно будет прыгнуть.

Его не могли держать здесь вечно, это было бессмысленно. Кто бы ни стоял за его арестом, рано или поздно появится тот, кто объявит ему цену свободы. И он ее заплатит, какой бы высокой она ни была. Потому что жизнь его, Храповицкого, дороже всего остального. И еще потому, что он собирался рассчитаться со всеми, кто его сюда отправил, но сделать это он мог, лишь оказавшись на свободе.

***

...Самым неугомонным в камере был Серега, водитель маршрутки. Лет сорока, чернявый, смуглый, кривоносый, с нечистой кожей, Серега по пьянке бил свою сожительницу смертным боем. В ходе последней отоварки соседи, привлеченные ее криками, вызвали милицию, Серега сгоряча оказал сопротивление, и теперь его ждал срок.

Он считал себя большим специалистом по части женского пола, хвастал сексуальными подвигами и беспрерывно измывался над Мишаней — толстым, неуклюжим увальнем лет двадцати пяти. Мишаня прежде работал экспедитором в хозяйственном магазине и в один прекрасный день загнал налево целую машину со стиральным порошком, даже не потрудившись замести следы. Ему грозило пять лет, и его жена, дородная и неспешная, таскала ему неподъемные сумки с продуктами. Жадный от природы, Мишаня делиться с сокамерниками не спешил, хотя Серегиных насмешек боялся, как огня.

Обычно Серега принимался цеплять его с утра.

— Мишаня, расскажи, как ты на воле с телками любовь крутил, — начинал он за завтраком.

Мишаня поворачивал к нему широкое лицо, словно заспанное, и сопел.

— Че рассказывать-то? — неохотно бубнил он. — Я с телками любовь не крутил. Я только с женой жил.

— Во как! — поражался Серега. — А что ж в твоей жене такого особенного? Медом она, что ли, у тебя намазанная?

— Ничем она не намазанная! — Мишаня сопел громче. — Каждый день в душе моется.

Зэки начинали улыбаться.

— А че ж ты тогда к ней приклеился? Не иначе как секрет у нее какой есть.

— Нету никакого секрета.

— Давай, давай, выкладывай! — тормошил Серега. — Ну, как у вас с ней это все делается?

— Известно как... Как у всех...

— У всех по-разному, — не унимался Серега. — Правильно, Леонидыч?

Последняя реплика адресовалась Храповицкому. Тот сидел за столом и машинально ковырялся в загустевшей каше, вызывавшей в нем отвращение. Погруженный в свои размышления, он не прислушивался к общему разговору. Подняв голову, Храповицкий посмотрел на Се-регу и ничего не ответил, не понимая, чего тот от него хочет. Под его тяжелым взглядом Серега несколько смутился и вновь повернулся к Мишане.

— Ты вот, например, жену в кино водил? — продолжил он.

— Ну водил... а че такого?

— А раком ставил?

— Где ставил? — пугался Мишаня.

— Ну в кино, где ж еще!

— Зачем?

— Как это зачем? А для чего ж ты ее туда водил?

— Кино глядеть...

Сокамерники откровенно забавлялись. Мишаня недоуменно косился на них, не понимая причин веселья.

— Эх, Мишаня, — вздыхал Серега, окидывая его сочувственным взглядом. — Чую я, не гигант ты секса.

— Почему? — подозрительно спрашивал Мишаня.

Под общий смех Серега подмигивал сокамерникам — Догнал я, наконец, с чего Обрубок вдруг такой важный заделался! — заговорщицки сообщал он.

Обрубком арестанты прозвали между собой одного из вохров, злобного киргиза-коротышку с непропорционально большой головой, — сегодня как раз он дежурил на продоле.

— С чего? — интересовался кто-то.

— Да ведь это ж он теперь Мишанину жену в кино фалует! Мишаня-то здесь сидит, а ей в кино охота. Он с собой туда скамеечку носит, а то с пола до ней не достает.

Раздавался новый взрыв хохота.

— Ничего ей не охота! — чуть не плача выкрикивал Мишаня. — Она без меня не ходит никуда! Дома сидит!

...Выгуливали заключенных в узком боксе, метра четыре на пять, отгороженном непробиваемыми бетонными стенами, обязательно под присмотром собак. По правилам прогулка предусматривалась двухчасовая, но на деле она сокращалась минут до тридцати — на очереди были другие камеры. Тюремный смрад до конца не выветривался даже здесь, но свежий воздух все равно ощущался. Храповицкий с нетерпением ожидал прогулки — можно было двигаться. Обычно он быстро ходил из угла в угол, заложив руки за спину, ни на кого не глядя. Серега, в отличие от него, с сигаретой в зубах лениво двигался по кругу. Возле Обрубка он нарочно замешкался.

— Симпатяга, — одобрительно пробормотал Серега, будто про себя. — Ни одна баба не устоит.

Заключенные прыснули. Обрубок не расслышал его слов, но почувствовал подвох.

— Живей давай ходи! — сердито скомандовал он. Собака рядом с ним принялась лаять.

— Пусть тебе Мишанина баба дает, — парировал Серега все так же тихо, но на сей раз тот услышал.

Изловчившись, он врезал Сереге армейским ботинком. Удар пришелся по колену. Серега охнул, присел, сигарета вылетела из его рта. Он заставил себя разогнуться, поднял с земли окурок и, хромая, двинулся дальше, насвистывая, как ни в чем не бывало. Храповицкий увидел эту сцену и остановился. Он вдруг почему-то вообразил, что Обрубок ударит и его, Храповицкого, внутри у него похолодело.

«Не ударит! — осадил он себя. — Не обращай на него внимания, не смотри в его сторону. Не делай резких движений. Собаки кусают тех, кто их дразнит или боится».

Серега доковылял до скамейки и, задрав штанину, разглядывал распухавшую коленку. Через несколько минут Храповицкий, уже забыв о нем, вновь провалился в круговорот привычных мыслей.

«Интересно, сколько попросят за Лихачева? — думал он, вышагивая. — Тысяч триста долларов, может, больше. Гозданкер обойдется раза в два дешевле, хотя за него и сотню жалко. Наверняка уже где-то спрятался, охрану усилил. Зря, не поможет. Забавно получается: убрать Лихачева легче, чем Гозданкера, а стоит Лихачев дороже. Погоны, ничего не попишешь, как-никак генерал! Я не буду на тебе экономить, генерал, не волнуйся. Отдам, сколько нужно. Чтоб ты получил свое, сполна... А может, начать с Гозданкера? Нет, нельзя. Начинать надо с Лихачева. Пусть Гозданкер поймет, что его ожидает, пусть трясется, толстая, трусливая жаба. Знаешь, Гозданкер, что мы делали в детстве с жабами? Мы ловили их на озере, вставляли им в зад соломинку и надували, пока не лопнут. У тебя будет смешной конец, Гозданкер, я тебе обещаю».

— ...визжал как резаный, когда его брали, — донесся до него обрывок разговора. — Вырывался... До последнего, говорят, поверить не мог.

Храповицкий вскинул голову. Двое сокамерников, сидя на скамейке, негромко переговаривались. Заметив, что Храповицкий на них смотрит, они сразу замолчали. Храповицкий решил, что они говорили про него. Сочувствия в их голосе не было. Между прочим, они вполне могли быть агентами Лихачева, подсаженными в камеру, чтобы устроить какую-нибудь провокацию. Храповицкий во всех подозревал агентов Лихачева, даже в Сереге с Мишаней.

Сходка с ворами была назначена на два часа дня, и с самого утра мы были на нервах: Хромой то и дело придирался к Теще, тот огрызался без обычного добродушия, я беспрерывно курил, и лишь Бык держался хладнокровно.

Местом встречи Ходжа выбрал невзрачный ресторанчик на Остоженке, в витрине которого красовалось написанное от руки объявление с предложением дешевых домашних обедов с бесплатным компотом. Ореховский бригадир, отвечавший за безопасность, привез нас пораньше. У входа в заведение уже стояло с десяток внушительных черных автомобилей с тонированными стеклами. Зал был оккупирован ореховской братвой. Бандиты сидели за пустыми столами, не ели, не пили и молча смотрели друг на друга. Короче, обстановка была торжественная. Посторонних в ресторане не было, не считая, конечно, напуганных официантов. Когда мы вошли, один из парней поднялся и что-то доложил бригадиру на ухо.

— Скоро будут, — сообщил нам бригадир. — Ходжа с собою Васю Самоката взял и еще Резо Бешеного.

— Нормально, — кивнул Бык.

По его лицу я не смог прочесть, доволен ли он составом жюри. Мне названные имена ничего не говорили, хотя я догадывался, что в уголовном мире они значили много.

Теща и Хромой остались внизу, а мы с Быком и бригадиром поднялись на второй этаж, где в глубине зала стоял широкий стол, окруженный диванами и уставленный фруктами и восточными сладостями. Бригадир сел в некотором отдалении от нас, сложил руки на животе и прерывисто перевел дыхание. Я понял, что он тоже волнуется.

Воры прибыли с получасовым опозданием. Первым вошел пожилой полный кавказец, маленького роста, в черном клубном пиджаке с золотыми пуговицами и широкими подложными плечами, делавшими его приземистую фигуру квадратной. Его обрюзгшее восточное лицо с густыми бровями и мясистым носом было нездорового желтого цвета, глаза из-под набрякших век смотрели надменно. Вероятно, это и был Ходжа. Ореховский бригадир поспешно вскочил, заулыбался и от избытка почтительности даже наклонился вперед. Бык сунул в угол рта зубочистку и тоже поднялся, но с ленцой. Я встал следом за ним. В надменном лице Ходжи ничего не отразилось, знаки внимания он принимал как должное.

Следом за Ходжой с агрессивным видом двигался стройный лысеющий грузин лет сорока и еще плотный мужичок крестьянской наружности с хитрыми светлыми глазами. Замыкал процессию не кто иной, как Парамон. Сердце у меня екнуло. То, что Парамон приехал на суд вместе с ворами, было нехорошо. Парамон на ходу приятельски общался с Резо, продолжая начатый ранее разговор.

— Куда ты, говоришь, собрался? — спрашивал его Резо. — В Таиланд?

— Не, в Эмираты, — отвечал Парамон. — На солнышке покемарить. А то у нас уже колотун долбит, а там тепло. Море.

Воры сдержанно поздоровались с нами и сели напротив. Про себя я поразился тому, что все трое были одеты официально, даже в галстуках. Парамон единственный в их компании был в рубашке с расстегнутым воротом, хотя тоже в костюме. Он вообще выделялся среди них: был моложе, свежее и развязнее. Мне приходилось встречать его в Уральске в дорогих ресторанах и всегда с красивыми проститутками и толпой охраны.

Не скрывая своей неприязни к нам, он что-то процедил сквозь зубы вместо приветствия и тут же отвернулся. Бык остался невозмутим, во всяком случае внешне.

— Чаю принеси, — отрывисто с акцентом приказал Ходжа официантке. — Зеленого. На всех.

У него была своеобразная манера говорить: не глядя на собеседника, предоставляя окружающим самостоятельно догадываться, к кому он обращается. Официантка бросилась выполнять заказ, забыв спросить остальных про их предпочтения.

— Был я в этих Эмиратах, — заметил Вася Самокат, поддерживая беседу в ожидании чая. — В прошлом году летал. Коньяк там, зараза, дорогой! И шалавы одни хохлушки. Я вот лично толстожопых не люблю. А погода — ниче. Путевая.

— Им пить нельзя, — авторитетно заметил Резо. — Ислам.

— Кому, хохлушкам? — переспросил Вася, делая вид, что не понял. — А че ж они пьют как лошади?

— Всем можно, — спокойно возразил Ходжа. — Только с умом.

— Где ж его взять, ум-то, если нету? — весело отозвался Вася, неприметно косясь в сторону Резо.

— В магазине купи, — грубо посоветовал Резо, заподозрив намек.

— Да мне без надобности, — беспечно ответил Вася, не обижаясь. — Я и так перекантуюсь. А вот ты, раз ты такой умный, скажи лучше нам, к примеру, за уровень моря.

— За че? — не понял Резо.

— Вот те раз! — развел руками Вася — Не въезжает.

Он повернулся к Парамону.

— Ты тоже, что ль, за уровень моря не знаешь?

Парамон растерянно моргнул, не найдясь с ответом.

— Как же ты на море едешь, а за уровень моря не рубишь! — принялся стыдить его Вася. — В натуре не ожидал я от тебя. Я думал, ты вон какой, а ты вон какой.

— Да я знаю за эту тему... — неуверенно возразил Парамон.

— А че там знать? — вмешался Резо. — Море, оно море и есть.

— Не скажи! — со значением возразил Вася. — Это серьезная херня. Вот как его, к примеру, мерить?

— Кого?

— Кого, кого! — передразнил Вася. — Уровень моря, кого еще?

— Зачем его мерить? — Резо начал раздражаться.

Вася покачал головой, будто удивляясь его непонятливости.

— Да не за то базар — зачем, а за то — как? — объяснил он. — Его со дна меряют или с поверхности?

Резо смешался. Ходжа тоже напрягся и сделал вид, что поглощен чаем, который нам принесли в нескольких чайниках, накрытых специальными колпаками. Парамон решил принять огонь на себя.

— С поверхности! — наугад бросил он.

— А ты как волокешь? — обратился Вася к Быку.

Я открыл рот, чтобы ответить вместо него, но Бык на лету угадал.

— Со дна, конечно. Как еще!

Вася разочарованно хрюкнул.

— Откуда знаешь? — поинтересовался он. — Тоже ящик сегодня глядел?

— Я телек не гляжу, — ответил Бык не без важности. — Я сам все узнаю.

— Да по ящику все подряд лепят! — сердито отрезал Резо. — Его только лохи слушают.

Он чувствовал себя уязвленным.

— А кого слушать, тебя? — насмешливо спросил Вася.

— А я все же не пойму, как со дна мерить? — недоумевал Парамон. — Это ж не глубина, а уровень!

Ходжа пошевелил короткими пальцами, показывая, что хочет высказаться. Все тут же повернулись к нему.

— С поверхности уровень никак не замеришь, — веско произнес Ходжа. — Волны мешать будут.

Его слова ставили точку в дискуссии. Продолжать ее было бессмысленно, мы перешли к делу.

***

Бык кратко изложил суть. Она сводилась к тому, что некие коммерсанты с уральской нефтянки крупно лоха-нулись, вгрузив вагон фанеры в левую шарагу, в которой крутили луну дергачи Парамона. Осознав свою ошибку, коммерсы включили задний ход и выломились за защитой к Ильичу и Быку, с которыми имели долгосрочный договор о сотрудничестве и взаимной помощи. Это, в свою очередь, и побудило Быка апеллировать к авторитету собравшихся в разрешении данной проблемы, или, выражаясь точнее, в разведении рамса.

Еще час назад, когда мы ехали сюда, все это представлялось мне довольно последовательным и убедительным, но сейчас я всматривался в стертые лица пожилых воров, покрытые, как патиной, мелкими морщинками, и не находил в них сочувствия. Нашу позицию они явно считали крайне шаткой и, кажется, вообще не вполне понимали, на чем основываются наши требования. Мне сделалось не по себе.

Впрочем, богатый житейский опыт приучил их невозмутимо встречать любые претензии, и Быка они выслушали спокойно, не перебивая.

— А этим ванькам с нефтянки ты крышу, что ли, делаешь? — пренебрежительно поинтересовался Резо, когда Бык закончил.

Вопрос был отнюдь не таким безобидным, как казался. В девяностых годах бандиты по-настоящему еще только вступали на криминальное поприще. Не хлебнув тюрьмы и лагерей, они порой вели себя дерзко, не признавали главенство урок и воровскому закону предпочитали кодекс собственных понятий. Засиженные воры, в свою очередь, уничижительно именовали их рекетирами, что на их языке примерно соответствовало фраерам, а к основному источнику бандитских доходов — крышеванию — относились презрительно, хотя и с тайной завистью. Резо пытался сразу поставить Быка на место, но делал это весьма топорно.

— Крыши-мыши, братва-ботва, — уклончиво проговорил Бык. — Все это уж давно отошло. Мальчики-пионер-чики такой херней занимаются. Я по серьезному вопросу приехал, а ты мне за какие-то крыши задвигаешь!

— Но ты же за чужие бабки разбираешься, — напомнил Ходжа.

— За свои, — уперся Бык. — Эти коммерсы нам по общим делам должны.

— Сколько ты хочешь? — напрямую спросил Резо.

— Пятеру, — отозвался Бык.

— Ай-яй! — крякнул Вася.

На остальных сумма тоже произвела сильное впечатление, даже тяжелые веки Ходжи дрогнули.

— А че так мало? — насмешливо отозвался Парамон. — Ты уж сразу стоху объявляй, глядишь, рваный и обломится.

Мне тоже казалось, что Бык перегибает палку. Но он продолжал ломить свое.

— Сколько вкладывали, столько и назад хочу, — объяснил Бык терпеливо. — Нам чужого не надо. Пусть наше отдадут.

Эта любимая бандитами фраза в спорах с коммерсантами здесь звучала несколько вызывающе. Ходжа подумал.

— Бумаги покажи, — велел он.

Сердце у меня снова екнуло. Ходжа бил в кость: бумаг у нас не было.

Бык виновато улыбнулся.

— С этим лажа вышла, — проговорил он. — Нема тугаментов.

Воры удивленно переглянулись.

— Как нету? — переспросил Ходжа. — Чего ты тогда от людей хочешь?!

И он покачал головой, словно не понимая, как его могли втянуть в подобную непристойную разборку. Ореховский бригадир заелозил, бросая на нас негодующие взгляды.

— Ты че в натуре издеваешься? — возмутился Резо. — Собрал духовых и гонит какую-то пургу: пять лимонов, барыги, нефтянка! Фаску тянет, а бумаг нету!

Парамон, не скрываясь, скалился. Бык еще чуток выждал.

— Бумаги были, — объяснил он. — Но их менты забрали. При обыске.

Это до некоторой степени являлось смягчающим обстоятельством, по крайней мере становилось ясно, что мы не совсем утратили чувство реальности.

— У кого забрали? — спросил Ходжа.

— У Андрюхи, — кивнул на меня Бык. — И еще лимон зеленью.

Все как по команде уставились на меня. Я постарался не выдать волнения. До сих пор мой общественный статус никак не определялся и мое участие в данном мероприятии не объяснялось. Утрата важных документов да еще в комплекте с миллионом долларов не характеризовала меня как надежного человека. Скорее, как полного лоха, ванька, по выражению Резо.

— Зачем же он им отдал? — с упреком произнес Вася. Он обращался не ко мне, а к Быку, вероятно, мои умственные способности не внушали ему доверия.

— Они сами взяли, — заступился Бык. — Засаду ему на хате устроили, нагрянули с автоматами, двадцать человек. А он от них свалил.

— Куда свалил? — переспросил Вася недоверчиво.

— В полный рост оборвался, — пояснил Бык, гордый моей удалью. — В окошко со второго этажа прыг и ноги в руки! КамАЗ на трассе угнал и к нам, блин, с прицепом.

Про второй этаж и КамАЗ можно было и не врать, в глазах жуликов и так появилось нечто, похожее на уважение.

— Погодь, — спохватился Вася уже другим тоном. — Это часом не тебя я в Перми на пересылке встречал?

Ходжа окинул меня долгим изучающим взглядом.

— Нет, — заключил он. — Не его. Он не наш.

— А похож, — с сожалением произнес Вася. — В натуре вылитый.

***

— Что-то я сомневаюсь, чтоб он такие скоки лепил, — враждебно проговорил Парамон. — Он кто вообще по жизни?

Мне не понравились ни его тон, ни его слова.

— А ты проверь, — сухо посоветовал я. — В милицию позвони. Ноль два.

Это была моя первая реплика с начала разговора, довольно резкая, надо признать.

— Я ментам не звоню! — высокомерно парировал Парамон.

— Да тебе, может, и не надо, — примирительно предположил Бык. — Тебе и так скажут. У тебя же свой мусор есть — целый генерал.

— Какой еще генерал, ты че гонишь?!

— Какого ты «Нивой» рулить ставил.

— Он не мусор! — взвился Парамон, но Ходжа его перебил:

— Мы пробьем за эту тему, — спокойно пообещал он. — Как, ты говоришь, твоя фамилия?

Я назвался.

— Когда легавые нарисовались?

— Два дня назад.

— В Уральске?

— В Уральске. Адрес нужен?

— Не надо. Денег сколько было, лимон?

— Больше. Там еще в сейфе кое-что лежало. В протоколе наверняка записано.

— Протокол они, поди, давно уж порвали, — хмыкнул Вася. — А бабки меж собой раздербанили.

— Могли, — согласился Ходжа.

— Если там вообще бабки были, — вставил Резо.

— Не думаю, чтоб они деньги присвоили, — возразил я. — С ними сотрудница была, сильно идейная.

— Все они идейные, пока им капусты не кинешь, — проворчал Вася. — Суки.

— А че ты сразу к нам приехал? — спросил у Быка Резо. — Ты бы сначала с человеком на месте порешал. Так ведь положено.

Парамон при этих словах скривился и пожал плечами, показывая, что оскорблен подобной бестактностью, повода к которой он не давал.

— Да как-то у нас с ним не шибко решается, — ответил Бык. — Решалки, видать, не совпадают. У вас оно надежней будет.

— Это плохо, — осудил Ходжа. — Не надо через голову прыгать.

До этой минуты Парамон еще как-то сдерживался, хотя и из последних сил, но, почувствовав поддержку Ходжи, он сорвался.

— Че ты вообще добиваешься? — набросился он на Быка. — На кой керосинишь? Чем недоволен? Мы к тебе в Нижне-Уральск не лезем, а ты в наши дела не суйся! За тачки, которые вы для «Нивы» выгоняли, вы уже давно получили, копейка в копейку. Никаких претензий у вас не было. И вдруг ты, мимо меня, прямиком сюда! Прешь буром, на уши всех ставишь, авторитетных людей выдергиваешь, против меня накручиваешь. Я из-за тебя должен срочно в Москву лететь, и ты мне при всех такие предъявы кидаешь, за какие на ножи ставят! А когда тебе самому отвечать, ты отмазки гнилые лепишь! Чердак у вас с Ильичом съехал? Привыкли у себя беспредельни-чать, думаете, везде проканает?!

Он кричал в голос, чувствовалось, у него накипело. Ходжа морщился, не одобряя подобное проявление эмоций. Движением руки он приказал Парамону остановиться. Тот заставил себя замолчать, неровно дыша. Кстати, на Быка вспышка Парамона не произвела впечатления.

— Почему мусора к тебе пришли? — вернулся Ходжа к моему допросу.

— То-то и оно! — встрял Бык. — Стремно получается: наши коммерсы вперлись в «Ниву», «Нива» звездой накрылась. И кого после этого принимают, как добрый вечер? Наших коммерсов! Это ж когда такое было, чтобы терпил закрывали? Вопрос: почему?

— Почему? — повторил Резо озадаченно.

— Потому! — многозначительно ответил Бык и замолчал, словно этого было достаточно.

— Не догнал, — признался Вася.

— «Нивой» кто рулил? — подсказал Бык.

— Кто?

— Мусорской генерал. Правильно? — Бык взглянул на Парамона.

— Заколебал, блин, этим генералом! Да не мусор, а погранец.

— Ну, тебе лучше знать, — согласился Бык. — Я в му-сорах не волоку. Глядите, что дальше происходит. Андрю-ха собирает с оставшихся коммерсов лимон, чтобы выкупить этих, кого закрыли, и опять облава! Обратно менты. Непонятки в натуре.

— А какая связь? — морща лоб, настаивал Резо.

— Вы мне скажите.

— Думаешь, мусоров натравил кто-то? — догадался Вася.

— А с чего они закусились?

— Ты на меня, что ли, намекаешь?! — взревел Парамон, подаваясь вперед.

— А вот этого не надо, — осадил его Ходжа, подняв руку. — Мы же не базарить собрались.

Парамон сквозь зубы выругался и откинулся на спинку дивана. Бык смотрел на него в упор с нескрываемой насмешкой. Ходжа сделал паузу, выжидая, пока все успокоятся.

— Говорите, — невозмутимо предложил Ходжа своим спутникам.

— Нет бумаг и базара нету, — сердито заявил Резо. — Кто забрал: менты-кенты, какая разница? Пусть с ментов теперь и получают. А то люди работали, аферу мутили, рисковали, а теперь они должны все ванькам вернуть, а сами лапу сосать, так? Этих барыг, их что, насильно затянули? Сейчас этим бабки вернешь, другие придут, скажут, у нас машину угнали, отдайте. Потом третьи — карман срезали, и пошло-поехало! Если терпилам возвращать, на что люди жить будут? Чем заниматься? На заводе пахать, так?

— Ничего не отдавать? — уточнил Ходжа.

— Ничего!

Наши шансы таяли на глазах.

— Я понял тебя. Вася, твое слово.

Вася в задумчивости почесал кончик носа.

— А че, других денег у этих коммерсов нету, что ли? — спросил он у Быка. — Чай, наскребут еще, если поднатужатся.

— Они сейчас на нарах тужатся, — угрюмо ответил Бык.

Вася вздохнул.

— Пятерка — это борщ! — убежденно проговорил он. — Другие всю жизнь мантулят и то таких денег не видят!

— Речь не о том, сколько, — возразил Ходжа, — а о том, надо отдавать или нет.

— А уж это тебе решать, — уклонился Вася. — Но пятерка — это, по-любому, борщ.

Теперь все зависело от Ходжи. Ходжа думал.

— Я пробивал за вас, — заговорил он негромко и как-то нехотя. — Говорят, что по жизни вы ребятишки правильные: в общак засылаете, зону греете. Арсен за вас подписался.

— А че ж он сам не прилетел? — встрепенулся Вася. — Арсен-то! Давно я его не видал? Как он там?

Ходжа поморщился, показывая, что он еще не закончил и что ему не нравится, когда перебивают.

— Но тему вы разруливаете по-левому. Человек от нас в Уральск смотрящим поставлен, — Ходжа кивнул на Парамона. — Ему люди доверили, нельзя в обход него решать. Тем более что он по этой теме всю фишку сечет. Сколько, кстати, ихних бабок там было? — обратился он к Парамону.

— Не знаю, — пожал плечами тот. — Спросить надо. Но уж никак не пятера. Там на круг-то меньше выходило.

— Короче, тут за вами косяк, — продолжил Ходжа. — Это раз. Вот если бы он вам отказал — тогда другое дело.

— Так он, считай, и отказал! — хмыкнул Бык.

Ходжа, казалось, не обратил внимания.

— Теперь второе. Бумаг у вас нету, тоже плохо. Еще один косяк.

Он замолчал. Пауза тянулась бесконечно. Не утерпев, я взглянул на Быка и увидел, что на его виске пульсирует жилка. В тишине Ходжа отхлебнул остывшего чая.

— Но че-то отдать надо, — неожиданно заключил он.

Парамон оторопел. У Резо отвалилась челюсть. Даже Вася не был готов к такому приговору.

— Как? — каркнул Парамон.

— Че-то надо, — повторил Ходжа мягко. — Им, видишь, и тех выкупать нужно, и этих кормить.

— А люди-то при чем? — возмутился Резо.

— Люди всегда при чем, на то они и люди, — возразил Ходжа и обратился к Парамону: — Короче, скажи своему пристяжному, ну, кто там у тебя всю постановку мутил, чтобы с ними как-то рассчитались.

— За что? — сделал последнюю попытку Резо.

— Я не говорю, сколько, — поморщился Ходжа, давая понять, что он выше торгов и дележа. — Вы это между собой решите. Но все должно быть правильно.

И он назидательно пошевелил короткими пальцами в бриллиантовых кольцах. Ни бриллианты, ни галстуки в целом не поощрялись воровским законом, но закон существовал для таких, как Парамон. Ходжа был выше закона, точнее, он сам был закон.

Он посмотрел на золотые часы, которым позавидовал бы Храповицкий, и тяжело поднялся.

— Поехали? — произнес он.

Вася с Резо встали. Вид у Резо был недовольный, Вася, наоборот, выглядел вполне благодушно, даже посмеивался. Парамон был убит. Он пытался бодриться, даже криво улыбался, но все понимали, что ему не до смеха. На нас с Быком он не смотрел.

— Зря ты его опустил, — озабоченно заметил Быку ореховский бригадир, когда воры отбыли. — Злопамятный он больно.

Бык сиял.

— Помиримся, — беспечно ответил он. — Только сперва должок с него слупим.

— А вот за это даже не гони, — заверил его бригадир. — Если Ходжа приговорил, мы хоть с самого Ельцина получим.

***

Очную ставку Храповицкого с Покрышкиным Тухва-туллин проводил прямо в тюрьме, в тесном кабинете для допросов, на первом этаже. Храповицкого, естественно, ни о чем не предупреждали, чтобы сохранить эффект неожиданности. Его просто вызвали из камеры, провели длинными подвальными коридорами и ввели в помещение, где уже собрались участники мероприятия.

Покрышкин, надувшись, сидел рядом со своим адвокатом и сопел, лицо его было красным. Он переволновался накануне, всю ночь не спал, несколько раз вставал и пил таблетки. Когда Храповицкий появился в кабинете, Покрышкин бросил на него испуганный взгляд. Но Храповицкий, даже не посмотрев в его сторону, безучастно остановился у двери. Он был в спортивном костюме, посеревший и какой-то усталый, несвежий.

— Садитесь, Владимир Леонидович, — кивнул ему на стул Тухватуллин. В присутствии адвокатов он старался быть вежливым.

Храповицкий опустился на жесткий стул рядом со своим адвокатом Немтышкиным и отрешенно прикрыл глаза.

— Проводятся следственные действия, очная ставка между гражданином Храповицким и гражданином Покрышкиным, — скороговоркой зачитал Тухватуллин. — Присутствуют адвокаты... Так, прошу всех уточнить паспортные данные...

Последовала рутинная процедура. Немтышкин в это время усиленно подавал Храповицкому знаки, смысл которых сводился к тому, что все идет отлично и по плану. Это не соответствовало действительности, все шло отнюдь не отлично и не по плану. Немтышкин это, конечно, понимал, но считал своим долгом подбодрить Храповицкого. Тухватуллин покончил с формальностями и приступил к допросу.

— Вы знакомы между собой? — спросил он.

Храповицкий не ответил.

— Знакомы, — кашлянув, ответил Покрышкин. — Это — Храповицкий, Владимир Леонидович.

— Вы знакомы с гражданином Покрышкиным? — обратился к Храповицкому Тухватуллин.

— Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы согласно пятьдесят первой статье Конституции Российской Федерации, — равнодушно проговорил Храповицкий.

Эту формулу его подсказал Немтышкин во время их первого свидания в тюрьме, и этим пока ограничивалась вся принесенная Немтышкиным польза. Из прессы, попадавшей в камеру, Храповицкий знал, что Немтышкин на правах его адвоката не сходит с газетных полос, раздавая интервью направо и налево. Немтышкин сетовал газетчикам на неправомерные действия налоговой полиции, обещая обжаловать их в суде. Это было бесполезно и глупо. Храповицкий даже не выяснял, действительно ли тот строчит жалобы или только пугает. Он вообще подумывал отказаться от услуг Немтышкина и заменить его толковым адвокатом из Москвы. Но делать это следовало не сейчас, а позже, когда ситуация прояснится. Сейчас нужно было выжидать.

Тухватуллин достал из папки бумаги.

— Вам знакомы эти документы?

Храповицкий не пошевелился.

— Можно взглянуть? — попросил Покрышкин.

— Пожалуйста, — протянул ему бумаги Тухватуллин.

Покрышкин надел очки и, сопя, принялся изучать документы, передавая каждый прочитанный лист своему адвокату. Это были договоры, согласно которым «Уральск-трансгаз» переуступал векселя различных предприятий-должников фирмам Храповицкого в счет различных услуг. Общая сумма векселей составляла примерно сорок пять миллионов долларов.

— Вам знакомы эти документы? — повторил Тухватуллин.

Разумеется, они были знакомы Покрышкину, он сам их и отправил через Гозданкера в налоговую полицию. Покрышкин снял очки, надул свои бульдожьи щеки и бросил короткий настороженный взгляд на Храповицкого.

— Да, это моя подпись, — подтвердил Покрышкин. — Владимир Леонидович уговорил меня заключить эти договоры.

«Дурак! — подумал про себя Храповицкий. — Надеешься выкрутиться?»

— Вы подтверждаете этот факт, Владимир Леонидович? — обратился к нему Тухватуллин.

— Я отказываюсь отвечать на вопросы, — повторил Храповицкий.

Тухватуллин сделал пометку в протоколе и снова повернулся к Покрышкину.

— То есть вы передавали ему векселя, а он должен был оказать вам какие-то услуги? Юридические, охранные, маркетинговые, так?

— Так, — подтвердил Покрышкин.

— Владимир Леонидович, вы что скажете?

— Я уже сказал.

— Ясно. Иван Трофимович, следующий вопрос. Храповицкий оказал вашей организации эти услуги?

Покрышкин хотел ответить «нет», но в последнюю секунду дрогнул.

— Я не помню, — пробормотал он.

Адвокат Покрышкина занервничал. Он работал в тесном контакте со следствием, накануне очной ставки дважды встречался с Тухватуллиным и согласовал детали. Покрышкин отвечал не так, как они условились.

— А вы вспомните, — настаивал Тухватуллин. — Подумайте, не торопитесь...

— Не помню, — повторил Покрышкин, опуская глаза.

— Раз нет акта приемки выполненных работ, значит, не были оказаны, — подсказал адвокат.

— Почему же? — тут же заспорил Немтышкин. — Может быть, акты просто не успели подписать. Или они потерялись.

— Коллега, вы отлично понимаете, что такие документы не теряются...

— Как раз такие документы и теряются! — перебил Немтышкин. — Я вам тысячи примеров приведу...

— То есть вы передали Храповицкому векселя, а он услуг вам не оказал? — дожимал Тухватуллин Покрышкина. — Я правильно понимаю, Иван Трофимович?

— Можно попить? — попросил Покрышкин. Ему было душно.

— Можно, — разрешил Тухватуллин, не очень довольный.

Разумеется, Храповицкий не оказывал никаких услуг организациям Покрышкина, это и не подразумевалось. По договоренности между ними Храповицкий передал эти векселя в одну из своих фирм-однодневок, откуда они были обналичены с соответствующим дисконтом. Половину полученных денег Храповицкий лично передал Покрышкину. Что касается акта выполненных работ, то подчиненные Храповицкого, как водится, просто поленились его изготовить, а Храповицкому и в голову не пришло их проверить. Тогда, на взлете, это казалось совершенно неважным.

Покрышкин жадно выпил стакан теплой воды и поставил его на стол.

— Ну, так что? — напомнил Тухватуллин. — Оказывал вам Храповицкий услуги?

— Нет, — выдавил Покрышкин еле слышно.

— Но деньги вы ему перечислили? — уточнил Тухватуллин.

— Да...

— Выходит, он вас обманул?

— Выходит так, — пробормотал Покрышкин.

Храповицкий, не удержавшись, посмотрел на него, и Покрышкин залился краской.

«Дурак, — думал про себя Храповицкий. — Дурак и трус. Ты думаешь, ты меня топишь? Ты себя топишь!»

Вообще-то Покрышкин топил их обоих. Спастись в одиночку не мог ни один них: они либо выплывали, либо шли ко дну, но непременно вместе.

— Вы можете прокомментировать заявление гражданина Покрышкина? — обратился Тухватуллин к Храповицкому. Храповицкий покачал головой.

— Интересно получается, Иван Трофимович, — едко заговорил Немтышкин, — Вашу организацию обманывают на огромную сумму, а вы сидите себе спокойно и ничего не предпринимаете. Хоть бы претензию написали моему подзащитному для приличия! А то два года прошло с момента заключения договора, и ни одного напоминания?!

— Иван Трофимович надеялся на честность господина Храповицкого, — возразил адвокат Покрышкина. — Видимо, зря надеялся. — Последнюю фразу он произнес с пафосом, специально для Тухватуллина. Но тот был занят заполнением протокола.

— При чем тут надежда! — горячился Немтышкин. — Это не личные отношения, а общественные. Вот если бы Владимир Леонидович обещал господина Покрышкина в ресторан пригласить, и не пригласил, тогда можно было бы и обидеться и затаиться. Но господин Покрышкин возглавлял крупную организацию, ей был нанесен серьезный материальный ущерб, а он, руководитель, молчит?

— Он не молчит, — с достоинством парировал адвокат Покрышкина. — Он дает показания.

— А где же он раньше-то был?! — саркастически воскликнул Немтышкин.

Тухватуллин поднял голову от бумаг.

— Да ладно вам возмущаться, — проворчал он почти добродушно. — Ясно же все.

«Рано радуешься, — думал про себя Храповицкий. — Ничего не ясно. Покрышкина, кстати, тоже можно будет потом заказать. Одним больше, одним меньше, какая разница? Вопрос цены».

***

В Хакассию Лисецкий прилетел в отвратительном настроении. Когда самолет приземлился, уральский губернатор выглянул в окно и обомлел: на летном поле, окруженный местными чиновниками, стоял Марк Либерман в черном пальто, улыбался и махал руками.

— Он-то что здесь делает? — вслух удивился Лисецкий. Но штабисты Лисецкого не имели ни малейшего представления о том, что делает в Хакассии Либерман.

Подкатили трап, и Либерман, не дожидаясь, пока Лисецкий спустится, сам взобрался в салон. Хакасские чиновники полезли за ним.

— Привет авангарду российского либерализма! — весело провозгласил он, обнимая Лисецкого и пожимая руки остальным.

Плохиш тут же скроил озабоченную гримасу.

— А либералы — лучше, чем шныри? — осведомился Плохиш. — А то сделаешь себе наколку «либерал», а пацаны не поймут...

Подобными шутками он развлекал губернатора на внутренних совещаниях. Но сейчас Лисецкому было не до шуток.

— Ты как здесь оказался? — спросил он у Либермана.

— Проектик у нас совместный с областной администрацией: заводик небольшой ставим, — пояснил Либерман. Хакасские чиновники за его спиной с готовностью закивали, подтверждая. — Миллионов на двести долларов. Я вчера прилетел. Повидался с губернатором, хотел с утра пораньше обратно, но как услышал, что тебя ждут, само собой, задержался.

— Мы, наверное, снаружи побудем, — нерешительно предложил один из чиновников, — чтоб вы поговорить могли.

— Побудьте, — разрешил Либерман.

Чиновники попятились к выходу, за ними потянулись и приближенные Лисецкого. Про себя Лисецкий отметил, что Либерман распоряжается тут на правах хозяина. Это означало, что областную экономику он уже подмял и здешняя администрация у него на подкорме. Либерман сел в белое кожаное кресло напротив Лисецкого, стюардесса принесла им красное вино и печенье.

— Рассказывай, Егорушка, как дела? — начал расспрашивать Либерман в своей доброжелательно-ироничной манере. — Как тебя глубинка принимает?

— На ура! — с наигранной бодростью ответил Лисецкий. — Я даже не ожидал!

Либерман почти полностью оплачивал политическую активность Лисецкого, и рассказывать ему правду о том, как обстоят дела, было глупо. Но и врать напропалую тоже не следовало, он был слишком умен.

— Значит, чувствуешь повсеместную поддержку народных масс? — Либерман сделал глоток и отставил бокал — вино было неважным.

— Я-то чувствую, только не очень мне губернаторы дают с народом встречаться, — пожаловался Лисецкий. — Палки в колеса вставляют.

— Завидуют, — понимающе кивнул Либерман. — Ты вон какой красивый да умный, к тому же еще и непьющий.

Лисецкого задевал его шутливый тон.

— Зря смеешься! — проговорил он задиристо. — Именно зависть Россию и губит! Наша национальная болезнь. Вместо того чтобы думать о том, как всем вместе из болота выбираться, сидим по уши в дерьме и рядимся, кто главнее.

Либерман сморщил нос и окинул взглядом роскошный салон самолета.

— Ну, не так, чтобы уж совсем в дерьме, — возразил он. — Есть и в нашей трудной жизни свои мелкие радости.

Но резон в твоих упреках имеется. Хотя Россию не только зависть губит. И воровство ей не на пользу, и взятки. Да и комары у нас уж больно кусачие, того и гляди, всю кровь выпьют. Не знаю даже, кто хуже: комары или наши чиновники? Но есть в этом и положительная сторона.

— Это какая же?

— Что России — в гадость, умному человеку — в радость. Сам подумай, если бы все тут были знающими да порядочными, разве мы с тобой за шесть лет так развернулись бы?

— Ты смеешься, потому что тебе плевать на страну!

— Не совсем. Нельзя плевать на страну, в которой хорошие деньги зарабатываешь, — это невежливо. Даже птичка в гнезде не гадит...

Он, казалось, готов был до бесконечности продолжать необязательную болтовню. Но Лисецкий не выдержал.

— Марик, не темни! — перебил он. — Ты ведь не просто так прилетел!

Либерман поднял руки, сдаваясь.

— Ничего от тебя не скроешь, насквозь видишь.

Он вздохнул и посерьезнел.

— Я, Егорушка, вчера с Калошиным встречался...

— Ну и как там Калошин? Переживает, что я его с работы выгоню, когда президентом стану?

Либерман не поддержал его тон. Лицо его оставалось серьезным и озабоченным.

— Храповицкий дал на тебя показания, — проговорил он. — Это очень некстати.

— Какие еще показания? — закудахтал Лисецкий, хлопая своими незакрывающимися глазами. — Что он мог наговорить? Это все вранье! Имей в виду, ему нечего про меня сказать!

— Калошин готовит арест, — продолжал Либерман.

— Арест?! — ужаснулся Лисецкий. — Кого арестовать? Меня? Меня?! Это невозможно! Это бред! Это нарушение Конституции! Я губернатор! Член Совета Федерации! У меня иммунитет!

— Долго ли его снять, иммунитет-то? Прокурор сделает доклад в Совете Федерации, другие сенаторы и проголосуют.

— Не выйдет! Не выйдет!

— Ты сам говорил, что они тебя не любят.

— Одно дело — любить, а другое дело — неприкосновенность. Совсем разные вещи! Сегодня меня арестуют, завтра их без разбору хватать начнут. Они не будут рубить сук, на котором сидят! Да Калошин и не посмеет! Побоится оппозиции!

— Откуда в России оппозиция, Егорушка? — грустно улыбнулся Либерман. — Нет ее и никогда не появится. Пока шавкам позволяют лаять — они гавкают, а топнут ногой — сразу на брюхо и сапоги лизать. Боюсь, никто за тебя не заступится, тем более что Калошин не тебя собрался арестовывать, а Николашу.

— Николашу?! Его-то на каком основании?!

— Николаша у Храповицкого банком командует, через него все финансовые операции идут. Калошин говорит, что документов с его подписью — тьма!

— Он не сделает этого! Сына в тюрьму сажать — это неслыханно! — Лисецкий вскочил с места. — Семью даже гангстеры не трогают! Это сталинизм! Террор!

— Вот и я о том же, — удрученно поддакнул Либерман. — В России спор с властью всегда заканчивается одним и тем же: деньги отнимают да еще в тюрьму сажают. И почему я отсюда не еду? Давно пора. Патриот, наверное...

— Я им не позволю! Я пойду на все! Я дам интервью западной прессе! Я расскажу всю правду о них!.. — Лисецкий задыхался, не зная, чем еще припугнуть.

— У нас и на свою-то прессу внимания не обращают, а тут западная! К тому же она в голос поддерживает Ельцина. Нет, Егорушка, это не вариант. Между нами, я вообще против информационных войн. Взаимная трата денег и поливание помоями. Ты думаешь, Калошин у тебя в долгу останется? Он натравит на тебя всех российских журналюг! Вот веселье начнется! Неужели тебе охота читать о том, как ты развел в регионе коррупцию, занимался частным бизнесом с проворовавшимся олигархом, закачивал в его банк бюджетные деньги, пристроил к нему на работу сына, вводил в его фирмы учредителем собственную жену и так далее, и так далее?

— Это клевета! Выдумки! Мне плевать на них!

— А мне нет, — мягко возразил Либерман. — Мне как твоему другу будет очень неприятно. Я плакать буду... — Либерман взял Лисецкого за руку и вновь усадил на диван.

— Егорушка, — ласково проговорил он. — А может, не станем судьбу искушать. Может, свернем эту затею? Если наших дорогих детишек сажать начинают, ну ее на фиг, эту политику, а?..

— Президентскую кампанию свернуть?!

— Я понимаю, это трудное решение...

— Никогда! — выкрикнул Лисецкий, не дав ему договорить. — Никогда! Пусть уж лучше Николашу посадят! И Ленку тоже! Пусть всех посадят! Они меня не запугают! Не на того напали!

— Егорушка...

— Нет! Я сказал «нет»!! Так и передай своему Калошину! Это ведь он тебя ко мне подослал?! Он, он!! Скажи ему — я их смету! Раздавлю! Я пойду до конца! Ничего он не добьется!..

— Жаль, — проговорил Либерман и покачал головой. — Очень жаль.

Выражение его лица было таким, что Лисецкий невольно сбавил тон.

— Неужели ты готов сдаться? Я тебя не узнаю! Просто так — взять и капитулировать?

— Просто так — не готов. А на приемлемых условиях — почему бы и нет?

— Это на каких же?!

— Вчера мы с Калошиным обсуждали назначение тебя на бюджетный комитет в новом Совете Федерации.

— Глава бюджетного комитета?! Да это смешно! Ха-ха! — Лисецкий злобно хохотнул.

— По-твоему, пилить госбюджет — это смешно? Тогда доверь это дело мне, уж я потружусь от души, честное слово, день и ночь пахать буду, ни тебя, ни себя не забуду. Бюджетный комитет — это национальные программы, дотации регионам... нет, Егорушка, это не смешно. Губернаторы перед твоим кабинетом будут в очередь с вечера выстраиваться!

— Но все равно это — не президент России!

— Не президент, — согласился Либерман. — Но президентство нам пока никто и не предлагает.

— За него надо бороться! Калошин испугался, потому что видит, что мы представляем серьезную угрозу для Ельцина!

— Слава богу, если он так думает. Для того мы все и затевали, чтобы его напугать и заставить с нами договариваться.

— Ах, вот как?!

— Что тебя удивляет?

— Значит, ты с самого начала не верил, что я стану президентом!

— Егорушка, я реалист...

— Ты врал мне! Ты использовал меня!

— Господи, какие ты слова ужасные говоришь. Разве ты унитаз, чтобы тебя использовать? Ты красивый, умный, образованный человек, к тому же непьющий губернатор...

— Ты использовал меня! Ты пустил меня тараном, чтобы я их испугал, а сам побежал договариваться за моей спиной с Калошиным! Это самое настоящее предательство!

— Постой Егорушка, не кричи, — проговорил Либерман, теряя терпение. — Давай разберемся. Я засадил в это предприятие кучу денег, заметь, своих собственных, не государственных. И если бы у тебя имелся хоть один шанс стать президентом, я бы продолжал их засаживать. Но уж прости за прямоту, шансов у тебя нет. Я пытаюсь сделать хорошую мину при плохой игре и спасти нас обоих. Если мы сейчас закруглим свою активность и горячо поддержим Бориса Николаевича, Кремль будет нам благодарен.

— А если нет?

— А если нет, то после победы Ельцина, — а он непременно победит, для этого пойдут на любые подлоги, — Калошин тебя придушит.

— Как же он меня задушит? — строптиво возразил Лисецкий.

— Быстро и безжалостно.

— Ничего не получится! Мой регион приносит деньги в федеральный бюджет, а не попрошайничает, как прочие!

— Вот именно. Поэтому они после выборов возьмут и перенесут штаб-квартиру «Автозавода» в Москву. Директор завода с удовольствием устроит тебе такую пакость, ты сам знаешь. И ты лишишься сразу трети доходов.

— Не трети, а четверти! — запротестовал Лисецкий.

— Потом они уберут из твоей губернии все межрегиональные государственные структуры: военный округ, арбитражный суд и прочее, не знаю уж, что там у вас есть. Это будет удар по твоему престижу и сигнал бизнесменам, что Кремль тебя не поддерживает. Инвестиции в регион резко сократятся, вы начнете хватать ртом воздух. Возможно, даже нас вынудят уйти. Что ты так на меня смотришь. Я не герой, Егорушка, грешен. Сидеть за решеткой в темнице сырой не хочу. Даже за тебя.

— Но ведь это безумие — разорять богатую область только для того, чтобы отомстить! — горячился Лисецкий. — Во всей стране таких всего пять, а остальные сидят на дотациях.

— Значит, останется четыре, — пожал плечами Либерман. — Ты же знаешь, что в России всем плевать на экономику. Потому что никакой экономики у нас нет. А есть самодержавие. И с точки зрения самодержавия это будет не месть, а разумная предосторожность. И не такие области разоряли, и не такие головушки рубили...

Внутри у Лисецкого все бурлило, но он понимал, что Либерман, по сути, прав и возразить ему нечего. Несколько минут прошло в мрачном молчании.

— А что будет с Храповицким? — вдруг вспомнил Лисецкий.

— А что ему сделается? — легко отозвался Либерман. — Сидит себе человек, и пусть сидит. Не надо мешать.

— Он так и останется в тюрьме?

— Почему бы и нет?

— Но у нас с ним совместные проекты!

— А вот это другой вопрос, — поднял палец Либерман. — Совместные проекты надо спасать. Тем более что у Храповицкого и кроме ваших проектов много разных достойных начинаний. Он — парень активный, дай бог ему крепкого здоровья, оно ему в лагерях пригодится. Нельзя, чтобы его бизнес пропал. Надо о нем позаботиться, взять под свою опеку.

Он посмотрел прямо в глаза Лисецкому. Тот даже растерялся.

— Ты имеешь в виду... забрать?

— Да, — обаятельно улыбнулся Либерман. — Именно это я и имею в виду.

Лисецкий кашлянул

— Каким образом?

— Законным, Егорушка, только законным. Надо выйти на его партнеров, не впрямую, разумеется, а через доверенных уважаемых лиц, и доходчиво объяснить, что здесь им ни жить не дадут, ни работать. Так что для них лучше уступить свое неправедно нажитое имущество по сходной цене и ехать на все четыре стороны вместе с любовницами, домочадцами и собачкой Жучкой.

— А если они не согласятся?

— Тогда пусть их налоговая полиция дожимает. Пусть отправят их, таких несговорчивых строить наш заводик в Хакассии, а собственность заберут в счет нанесенного стране ущерба. А мы ее приобретем в качестве конфиската на рождественских распродажах. Уверяю тебя, с налоговиками мы договоримся и обойдется это гораздо дешевле, чем в первом случае. Просто мы с тобой порядочные люди, поэтому начнем с благородных предложений компаньонам Храповицкого.

Некоторое время Лисецкий молчал, обдумывая услышанное.

— А благородная цена какая? — уточнил он.

Либерман смешно наморщил нос.

— Процентов двадцать стоимости. Дороже платить смысла нет.

Лисецкий еще подумал.

— А что получу за это я?

— Тридцать процентов от всего, что мы купим.

— Мало, — скривился Лисецкий. — Это же мой регион. Тебе не обойтись без административной поддержки.

— Господи, тридцать процентов за административную поддержку — это больше чем достаточно!

— Я не согласен.

— Сколько же ты хочешь?

— Половину!

— Несерьезно.

— Половину! Минимум. Иначе я...

— Господи, Егорушка, только не надо меня пугать. Я такой робкий — возьму да и убегу, и останешься ты один-одинешенек. Хорошо, пусть будет сорок.

Лисецкий удовлетворенно налил себе вина и отпил.

— А что с Николашей? — спохватился он.

— А мы его возьмем от Храповицкого. Я давно тебе это предлагаю. В тот же «Потенциал» назначим управляющим. «Потенциал» ведь больше, чем этот Храповицкий банчок?

— Конечно, больше! — воскликнул Лисецкий. — Но ведь там уже есть управляющий — Ефим.

— Ефим сделал свое дело, — вновь улыбнулся Либерман. — Кому он теперь нужен? Пусть уходит в совет директоров по решению акционеров, то есть нас с тобой. Дадим ему приличную зарплату, какую-нибудь надбавку и пусть ездит по курортам, лечит здоровье да устраивает личную жизнь, а то он какой-то неухоженный.

А в «Потенциал» мы заведем деньги от новых бизнесов. Это будет крупнейший банк на Урале!

Лисецкий допил вино и взбодрился.

— Не надо Ефиму надбавку, — решил он. — Зарплатой обойдется.

Вечером ореховская братва пригласила нас в баню с девочками отпраздновать победу. Я отказался от этого светского мероприятия и остался в номере, мне хотелось побыть одному и немного прийти в себя после бурных событий последних дней. Но отдохнуть не получилось: в одиннадцать зазвонил телефон.

— С вами хочет поговорить ваш товарищ, — сообщила гостиничная телефонистка.

— Какой товарищ? — сразу насторожился я. О месте моего пребывания не знал никто, кроме бандитов.

— Он не представился. Будете разговаривать?

— Соединяйте, — ответил я после короткого колебания.

В трубке послышалось загадочное шуршание, затем какие-то посторонние звуки.

— Алло, слушаю вас, — нетерпеливо проговорил я.

— Нашел меня, да? — спросил сдавленный голос.

Этот вопрос не показался мне ни умным, ни уместным.

— Можно узнать, с кем разговариваю?

— Не понял, да? Ладно, приезжай в «Эгоист», я там буду.

— Когда? — спросил я, но в трубке уже раздавались гудки.

Почему-то огромная часть моих знакомых пребывает в твердом убеждении, что им нет необходимости представляться по телефону — я обязан их узнавать и так. Возможно, я и обязан, но я все равно не узнаю. Однако среди всех лишь Пономарь изъяснялся такой невнятной скороговоркой, что вместо «не понял, да?» получалось «неполда». Я не имел ни малейшего представления о том, что делает Пономарь в Москве, как он меня отыскал и почему считает, что это я его нашел. Но об этом проще было спросить его самого. Выяснив у дежурной, где находится «Эгоист», я отправился туда на такси.

«Эгоист» оказался дорогим ночным клубом, недавно открывшимся в центре Москвы. Вход сиял огнями. Бывалая администраторша, прикрытая в отдельных местах лоскутками шелка, виляя бедрами, проводила меня в зал, где у шеста раздевалась недокормленная гражданка, а несколько ее товарок бродили по залу, всячески стараясь привлечь к себе внимание. Шансы у них были невысокими — заняты были лишь две ниши. В одной кучно сидела охрана Пономаря, хорошо знакомая мне по Уральску. В другой маячил сам Пономарь в белом костюме, его лысина блестела в свете прожекторов.

Пономарь был не один, рядом с ним я увидел Диану и сбился с шага. Диана кивнула мне довольно холодно, словно я в чем-то перед ней провинился.

— Где твоя охрана? — вместо приветствия задал мне странный вопрос Пономарь.

— Зачем тебе моя охрана?

— Нельзя без охраны, опасно!

— Боишься, что стриптизерши нападут?

— Стриптизершу тоже подослать могут. Сыпанет незаметно яду в стакан — и нет человека.

— Тогда лучше по ночным клубам не ходить.

— А я что говорю! — подхватил Пономарь, словно наконец-то нашел единомышленника. — Дианке, видишь, в номере скучно сидеть!..

Я украдкой бросил взгляд на Диану. Отодвинувшись от нас, она хмуро курила и, похоже, здесь ей было не намного веселее, чем в номере.

— Тебя Витька прислал? — задал очередной нетерпеливый вопрос Пономарь.

— Вообще-то ты сам мне позвонил, — напомнил я. — Что касается Виктора, то вряд ли он догадывается...

— Не хочешь говорить — не надо! — перебил Пономарь. — Я и так знаю. — Он схватил свой бокал, но обнаружил, что тот пуст, и позвал полуодетую официантку.

— Повтори, — велел он. — Ты что будешь пить?

— Минеральную воду.

— Диана, а ты?

— У меня еще есть, — не поворачиваясь к нам, она подняла свой бокал, наполовину полный.

— Ты ей шампанского принеси, — велел Пономарь официантке. — Бутылку. Только получше. Какое у вас самое дорогое?

— Может быть, тебе тоже пора на воду перейти? — негромко сказала Диана, но Пономарь только отмахнулся.

— Витька за мной охотится! — прошептал он мне на ухо. — Пацанов моих пытался купить!

Я обернулся на его парней, они таращились на сцену и что-то жевали, безопасность начальника их заботила в последнюю очередь. Подобных дуболомов у Виктора имелась целая армия, я не видел никакой надобности увеличивать ее за счет этих гвардейцев.

— Это они тебе сообщили? — уточнил я.

Но Пономарь пропустил мой вопрос без ответа.

— Он убить меня хочет! Взорвать, как Сырцова.

— Постой, — удивился я. — Не так давно ты мне доказывал, что Виктор не имеет отношения к покушению на Сырцова...

— Имеет — не имеет, какая разница?! Он ко мне имеет отношение! Пасет меня! Если на то пошло, Сырцова вообще мои пацаны взрывали...

Я оторопел.

— Какие пацаны? Эти?!

— Да не эти! Другие. Из спецназа ко мне пришли, подрывники, и один, и второй. Двое их. Дураки, кстати, оказались, еще хуже этих, никакого толку от них не было. Я как услышал, что Пашку рванули, сразу допер, чьих рук дело.

— Так они, что же, тайком от тебя это провернули?

— Ну да. Думали втихаря деньжат срубить.

— А зачем они на него покушались?

— Да за бабки! Им денег дали, они и повелись.

— Кто дал? Виктор?

— Не Витька... А может, и он... Не успел я их допросить, — с досадой прибавил он. — Свалили они сразу после этого, не нашли мы их, видать, из Уральска выломились, суки...

Последний раз я видел Пономаря в ту роковую ночь, когда убили Бабая. Тогда Пономарь был совершенно не в себе, Виктор, помнится, даже собирался показать его врачу. Но то, что творилось с ним сегодня, было еще хуже. В его речах не было ни связи, ни смыла, настроение его резко колебалось: от возбуждения к мгновенному упадку, он словно бредил наяву. Мучивший его страх и какой-то душевный излом усугублялись тяжелым многодневным запоем. Я вновь посмотрел на Диану. Лицо ее было все таким же замкнутым и отстраненным, но хрупкие тонкие руки на коленях непрерывно двигались. Она теребила кольца на пальцах, крутила их, стаскивала и вновь одевала. Этих колец я на ней раньше не видел, должно быть, это были подарки Пономаря, и она к ним еще не привыкла.

***

Пономарь вновь наклонился к моему уху.

— Мне нельзя в России оставаться, — уныло забубнил он. — Меня все ищут. Хотят замочить.

— За что?

— Сам знаешь.

Я не знал, но расспрашивать его все равно было бесполезно — большую часть вопросов он пропускал мимо ушей.

— А ты езжай куда-нибудь, — посоветовал я примирительно.

— Я и хотел улететь вчера! А видишь — застрял!

— Зачем же ты застрял?

— Из-за тебя! — ответил он сердито.

— Из-за меня?

— А из-за кого еще?!

Тон его стал враждебным, и я предпочел не углубляться в выяснение того, каким образом я помешал его отъезду.

— Это только Владик думает, что я тут кайфую! — продолжал злиться Пономарь. — А я под дулом хожу! Обложили меня, как волка, и стерегут. Куда ни пойдешь — одни засады. Я ему говорю вчера...

— Кому говоришь?

— Да Владику! Достал он меня, блин!

При последней фразе Диана резко повернулась к нам.

— Саша, Владика убили! — отчеканила она ледяным тоном. — Его нет. Ты не можешь с ним разговаривать.

— Да знаю, знаю! — отмахнулся Пономарь. — Только я при чем? Не я ж его грохнул. Он всех кинуть хотел, вот его и убрали.

Диана что-то собиралась возразить, но сдержалась и отвела взгляд.

— Что, не так разве? — вскинулся Пономарь.

— Так, — заверил я успокаивающе. — Никто с тобой не спорит.

— А он на меня думает! — пожаловался мне Пономарь.

— Кто?

— Да Владик! Владик! Сколько раз повторять.

— Господи, опять! — раздраженно воскликнула Диана.

— Не ори на меня! — огрызнулся Пономарь. — На Владика своего ори — пусть от меня отцепится...

Диана откинулась на диване, достала новую сигарету, чиркнула зажигалкой, сделала несколько нервных затяжек и выпустила дым в потолок.

— Чего сразу замолчала? Боишься? То-то и оно!

— Господи, ничего я не боюсь! Если ты по-прежнему будешь выпивать в день по четыре бутылки коньяка да еще глотать свои порошки, то тебе не только Владик, а призрак оперы явится, — проговорила она, не глядя на него.

— Не порошки, а отвары! — возмущенно перебил Пономарь. — Они все заговоренные! Мне бабушка их одна готовит. Сама в лес ходит и травы собирает. Целительни-ца. Под Тверью живет, жену Ельцина от рака вылечила...

— У тебя от них галлюцинации!

— У меня от тебя галлюцинации! Надо было тебя в Уральске оставить...

Она сжала губы, взяла бокал и сделала несколько глотков. Мне показалось, что у нее на глазах блеснули слезы обиды.

Пономарь наклонился ко мне и зашептал на ухо.

— Я вчера у экстрасенса был. Мне его люди рекомендовали, понял какие? — Он закатил глаза к потолку, показывая высоту положения рекомендателен

— Что он сказал? — я постарался, чтобы мой вопрос звучал непринужденно.

— Да ничего, — вздохнул Пономарь с нескрываемым разочарованием. — Левый оказался экстрасенс. Только бабки дерет. Ты, говорит, ему записку напиши, Владику этому. Объясни, что и как. А я, говорит, передам. — Пономарь скептически хмыкнул. — Ага, сейчас! За лоха меня держит! Я записку напишу, а он ее ментам отнесет!

Он допил очередную порцию и взял Диану за руку, но она ее отняла.

— Ну не злись, — покаянно проговорил он. — Ну дурной я, дурной, признаю. Пью много, крыша едет, с катушек слетаю. Извини.

— Я устала, — ответила она.

— Давай отдохнем! — с готовностью отозвался Пономарь. Он поманил одну из девушек, бродивших по залу.

— Приватный танец? — пропела она, извиваясь.

— Поиграй с ней, — Пономарь кивнул на Диану. — Разденешь догола — денег дам.

Стриптизерша ухмыльнулась.

— Я мертвого заведу! — пообещала она плотоядно.

Диана брезгливо отодвинулась.

— Спасибо, я сегодня не завожусь.

— Давай с собой ее возьмем? — предложил Пономарь, по-хозяйски ощупывая бедра стриптизерши. — В гостиницу? А что, нормальная телка.

— Возьми, — пожала плечами Диана.

— Ты хочешь?

— Нет.

— Почему?

Она посмотрела на него в упор с такой ненавистью, что мне стало не по себе.

— Я даже тебя не хочу! — отрезала она, поднялась и быстро вышла из зала.

— Ты куда? — крикнул ей вслед Пономарь, но она не ответила.

Пономарь вздохнул и заказал еще порцию коньяка.

— Забери ее, а? — попросил он.

— Кого?

— Дианку. Увези с собой, с понтом втихаря от меня. Пообещай что-нибудь, уговори, а я в это время специально выйду, в туалете подожду, пока ты ее уболтаешь. А что? Красивая девчонка, интеллигентная. Все от нее тащатся. Витька ее клеил. Владик на ней жениться хотел, да только не успел... Храповицкий Володька на нее глаз клал! — Он не знал, какие еще доводы привести, чтобы меня убедить.

— Спасибо за щедрое предложение, но я думаю, ей с тобой лучше.

— Ну прям! — фыркнул он. — Она меня терпеть не может, давно бы отвалила, было б к кому. Из-за денег со мной живет. Забери, я тебя как друга прошу. Ты, может, боишься, что я обижусь? Зря. Отвечаю. Я только рад за нее буду. Серьезно. Пойми, я ничего против не имею, но я с ней вконец умучился. Она привыкла Вла-диком командовать и мне гонор показывает. Вчера привезли мне телок, а она оделась и выскочила из номера. Не хочет с ними в одной постели лежать. Ультиматум ставит: либо с ней одной, либо никак. А какая радость с одной спать? Я даже с женой вдвоем не сплю.

Стриптизерша, оставшись не у дел, между тем попыталась пристать к охранникам, но смекнув, что с ними не разживешься, вернулась к Пономарю и принялась его обхаживать. Он некоторое время рассеянно гладил ее грудь, и вдруг что-то опять выстрелило у него в голове.

Встрепенувшись, он схватил стриптизершу за руку так, что та вскрикнула.

— Кто тебя послал?

— Куда послал?! — она пыталась вырваться.

— Ко мне?

— Меня никто не посылал!

Пономарь достал из кармана сто долларов и сунул ей.

— Иди, скажи им, что я все знаю!

— Кому сказать?

— Тем, кто тебя прислал!

Она не стала спорить из боязни лишиться гонорара и поспешно ретировалась.

***

С меня было достаточно, наблюдать дальше это безумие у меня не было ни малейшего желания. Я поднялся, чтобы попрощаться.

— Погодь, — произнес Пономарь. Он нырнул под диван, достал оттуда большую спортивную сумку темно-синего цвета и поставил на сиденье.

— Двушка! — объявил Пономарь. — Забирай.

— Какая двушка?

Он расстегнул молнию. Сумка была туго набита пачками стодолларовых купюр. Я вытаращился.

— Два лимона. Больше не дам! Бесполезно. И два-то много. Считать будешь?

— Нет, — пробормотал я.

— Можешь не считать, — одобрил он. — Уже три раза считали. Витьке я бы вообще ничего не вернул, хоть в ногах у меня валяйся. Обойдется! Я еще мало его наказал! Я людям так и сказал, пусть Витька губы не раскатывает, а они мне говорят, там не Витька, там ильичовские приехали, зашли им что-нибудь, на свое усмотрение. Я и ильичовских хотел поначалу лесом послать. А кто мне Ильич? Пусть в своем Нижне-Уральске блатоту гоняет. Ну, в крайнем случае, кинуть ему сотни три — ему выше крыши. Но с тобой — другой коленкор. Все же ты тогда со мной поехал, когда Бабай на нас напал... Может, глупо я, конечно, поступаю... Ладно, хрен с ним! Короче, двушка. — Он застегнул молнию и оттолкнул от себя сумку.

До меня только сейчас дошла правда. Все это время она была у меня под носом, но, к моему стыду, я так и не догадался.

— Так это ты придумал «Золотую Ниву»?! — воскликнул я.

— А кто еще?! — ответил он так, словно это был общеизвестный факт. — Я давно хотел уральских лохов приземлить малость. А то надулись, как клопы! Я ж их помню, когда они без штанов бегали. И Витьку, и Вовку, и Фиму Гозданкера, и других. Бывало, чуть что — сразу ко мне бегут: дядя Саша, дядя Саша! Помоги, посоветуй. А сейчас поднялись, закабанели, крутые стали! Большими бизнесами командуют, с охраной ездят, по телику выступают! А ума-то как не было, так и нет! Нету ума, — злорадно повторил он. — На такую туфту повелись, ха-ха!.. — Он отрывисто хохотнул. — Тюлени тупые, гопота, вороны! Прикинь, весь город вперся! Да что там город! Из Москвы ехали, бабки везли! Я сам не ожидал, что так раскрутится! Я Парамона сразу в долю взял, чтоб он уродов, типа Бабая, гонял. Менты тоже с этого развода получали, поэтому все ровно и прокатило.

— А генерала где нашел?

— Генерала Парамон где-то откопал, у него свои завязки с цветными. Я Владика подогнал, думал, он на меня будет работать, он же мой выкормыш, в моих фирмах начинал. А он, лошок, решил, что и вправду крупным финансистом заделался. Начал что-то химичить без меня: туда бабки вложил, сюда, короче, свою игру повел! А бабки чьи? Мои! Боня еще в уши ему дул, тоже мне, бизнесмен нашелся! Я пытался Владика образумить, сколько раз его убеждал — без толку! Он уже не в адеквате был, несло его, всех кинуть собрался, и меня в том числе! Ну, тут уж у меня выбора не оставалось... — Он замолчал и развел руками.

— Ты его убрал? — спросил я тихо.

— Я не убирал его! — вскрикнул Пономарь испуганно. — Я против был! Парамон так решил и генерал, кстати, согласился! А я против был! Я Владику намекал, что ему валить надо, а он не слушал! А теперь злится на меня! Я ему объясняю...

В эту минуту вернулась Диана; он тут же осекся и нахохлился. Вероятно, она плакала, потому что глаза у нее покраснели и макияж был наложен заново. Она молча села на свое место, Пономарь виновато попытался ее обнять, но она отодвинулась.

— Ну че ты какая злая, — принялся уговаривать ее Пономарь. — Давай шампанского выпьем...

Голова моя шла кругом от всего услышанного. Я сделал над собой усилие и попытался поддержать беседу.

— Куда вы летите? На острова?

— В Париж, — ответила Диана коротко.

— Желаю хорошо провести время.

Я не вкладывал в свои слова двойного смысла, просто произнес первую пришедшую на ум банальную фразу, но Диана передернула плечами:

— Только не надо иронии! Можно подумать, у меня есть выбор! — Она скользнула неприязненным взглядом по Пономарю. — Один пьет с утра до вечера, другой прячется неизвестно где, третий в гарем зовет... — Она усмехнулась. — Между прочим, Виктор на следующий день после... после того кошмара мне десять тысяч долларов прислал. И букет цветов! Наверное, решил, что изнасилование — самое подходящее начало для романтического знакомства.

— Ты взяла? — не удержался я.

— По-твоему, я должна была отказаться? Извини, я не так богата.

***

В отель я приехал далеко за полночь, но бандитов еще не было. Не раздеваясь, я бросился на кровать. Нервы мои ходили ходуном, сна не было ни в одном глазу. Я перескакивал мыслями с одного на другое, вспоминал арест Храповицкого, свой обыск и побег, безумного Пономаря и важного Ходжу, пьяного Виктора и надменную Диану... Каким сумасшедшим круговоротом меня несло? Куда? Выплыву я или утону?

...Под утро в коридоре раздались нетрезвые голоса — мужские и женские, бандиты, наконец, возвращались с дамами. Я дождался, пока они разбрелись по номерам, и кинулся к Быку. Он еще не успел запереть дверь.

— Братан! — обрадовался пьяный Бык, обнимая меня. — Заходи! Зря с нами не поехал, оторвались по вышаку! Все ореховские коноводы были, уважают нас. Нормальные они пацаны, правильные.

Мне было не до ореховской братвы.

— Ты знал, что за этим стоит Пономарь?! — выпалил я.

Бык не сразу сообразил, о чем я говорю. Он потер виски, покрутил головой и поморгал. Прибывшие с ним проститутки уже вовсю хозяйничали в номере: опустошали мини-бар, щелкали пультом телевизора и бегали в ванну.

— Догнал! — ухмыльнулся Бык. — Конечно, знал. Братан, я ж тебе говорил, я в этом живу. Где он, кстати? Здесь? Неужто не отвалил еще? Во фоцан!

— Почему ты мне не сказал?!

— А какая разница? — зевнул Бык. — Ты же и так узнал.

— Можно шампанского снизу заказать? — бесцеремонно перебила нас одна из девиц.

— И креветок! — тут же добавилась к ней вторая. — Креветок охота!

— Тише вы, — прикрикнул на них Бык. — Дайте пацанам побазарить. Пономарь сам приехал или прислал кого?

— Сам.

— Сколько отстегнул?

— Два миллиона долларов.

Бык удовлетворенно хмыкнул.

— По-божески. Не зря бензин жгли. Пусть бабки пока у тебя побудут, после разберемся. Да ты заходи, заходи, падай на хвост, а то вишь, какую ораву горластую мне ореховские подогнали...

— Мне сейчас не до этого.

— Опять зря. Не умеешь ты жизни радоваться.

***

После моего ухода Пономарь продолжил пить, Диана курить и оба продолжали молчать. Клуб тем временем постепенно заполнялся людьми. Пономарь впивался взглядом в каждого нового гостя и вдруг, перегнувшись в соседнюю нишу, дернул за рукав начальника своей охраны.

— Кто это?!

Тот был так поглощен действием на сцене, что не сразу обратил внимание на своего начальника.

— Где? — принялся крутить он головой по сторонам

— Да вон там! Вон, четверо вошли! Ты что, ослеп?!

— Не знаю, — растерянно пробормотал охранник. — Первый раз вижу...

— Что ты вообще знаешь! — рассердился Пономарь. — Ушкан! Мы их сегодня в Третьяковском переулке встречали! Я их запомнил.

— Может, и встречали, — согласился охранник.

— Подосланные!

— Да ребята вроде приличные, с девчонками...

— Для виду девок взяли! Тихо, отвернись, они на нас секут. Надо сваливать! Зови официантку. Или нет, сам рассчитайся, а я в машине подожду. — Он торопливо вытащил из кармана несколько мятых купюр и бросил на стол. — Они, походу, нас на камеру снимают!

— Какая камера, Федорыч! — попытался урезонить его начальник охраны, но Пономарь уже ринулся к выходу. Трое телохранителей вскочили за ним, забыв про Диану.

Диана вздохнула и посмотрела на начальника охраны. Тот пожал плечами, показывая, что ничего не может сделать. Диана неторопливо сложила в сумочку сигареты

и зажигалку, поднялась и направилась в гардероб. Пономарь поджидал ее, забившись в угол на заднем сиденье черного джипа где ему с его ростом было тесновато.

— Ты что так долго?! — накинулся он на нее.

Она не ответила и села рядом. Начальник охраны взобрался на кресло рядом с водителем.

— Домой? — спросил водитель, трогаясь. Еще один черный джип с охраной двинулся за ними.

— Домой, — буркнул Пономарь. — Стой! Я сам за руль сяду.

— Может, не надо? — осторожно возразил водитель. — Дорога скользкая, весь день дождик моросит.

— Я тачки водил, когда ты еще под стол пешком ходил!

— Федорыч, может, правда, в другой раз? — нерешительно поддержал водителя охранник. — Здесь везде гаишники, а у нас номера уральские. Ты к тому же выпимши...

— Отмажемся.

Водитель прижался к тротуару и вылез, освобождая Пономарю место за рулем.

— Ты ко мне? — спросил Пономарь у Дианы.

— Нет, спасибо, — поежилась она. — Я лучше здесь останусь.

Охранник опасливо покосился на пьяного Пономаря, он был совсем не прочь поменяться местами с Дианой. Пономарь отодвинул подальше водительское кресло, вытянул длинные ноги, уперся спиной и резко втопил. Тяжелый джип взревел, буксуя на мокром асфальте, и так рванул вперед, что какой-то машине пришлось шарахнуться в сторону, дабы избежать столкновения.

— Вы бы все же помягче, — напряженно кашлянул за его спиной водитель. — А то это... Как говорится, не ровен час...

— Не учи, — сквозь зубы процедил Пономарь.

Движение в центре, несмотря на позднее время, было все еще оживленным. Пономарь свернул на набережную, где транспорта было меньше, и прибавил скорость.

— Федорыч, менты впереди! — предупредил охранник.

— Где?

Но было уже поздно. Гаишник махнул Пономарю жезлом, требуя остановиться. Пономарь сначала притормозил, но передумал и промчался мимо, едва не задев милиционера. Оскорбленный гаишник кинулся к своей машине, и она сорвалась в погоню.

— Похоже, они за нами припустили, — нервно проговорил водитель, оборачиваясь.

— Умучатся пыль глотать! — отозвался Пономарь.

— Федорыч, давай остановимся, я с ними по-свойски разберусь, — взмолился охранник. — Я ж сам бывший мент... знаю, как с ними договариваться.

— Это не менты, лапоть! — оборвал его Пономарь. — Это киллеры переодетые. Их Витька подослал. Хрен они угадали, сейчас оторвемся!

— Саша, — попыталась вмешаться Диана. — Я тебя прошу...

— Заткнись! — рявкнул Пономарь. — Кому сказал, заткнись! Всем заткнуться!

Спорить дальше никто не осмелился. Джип летел по шоссе со скоростью сто шестьдесят километров в час, не обращая внимания на светофоры и поминутно выскакивая на встречную полосу. Другие машины отчаянно ему сигналили. Преследователи включили сирену.

— Там еще одна ментовская тачка! — чуть не плача сообщил водитель.

— Мы их обманем! — пообещал Пономарь. — Все равно по-нашему будет!

Он крутанул руль, сворачивая.

— Осторожнее! — крикнул охранник, хватая Пономаря за руку.

Этого делать не следовало. Джип сорвался в занос и юзом пошел по мокрому шоссе. Встречный грузовик ударил его в бок, джип перевернулся и, кувыркаясь как консервная банка, вылетел в кювет. Милицейские автомобили затормозили, гаишники выскочили и, не обращая внимания на разбитый грузовик, бросились к обочине.

Смятый джип неподвижно лежал на крыше, его колеса все еще крутились. Водители, видевшие аварию, останавливались один за другим, на шоссе образовалась пробка. Два милиционера спустились к джипу, светя фонариками через разбитые тонированные стекла и пытаясь понять, есть ли живые.

Когда прибыла скорая помощь, пассажиров джипа пришлось вырезать автогеном. Ни Пономарь, ни охранник не были пристегнуты ремнями: оба погибли на месте. Диане повезло больше: окровавленную, без сознания, но живую ее доставили в больницу. Водитель практически не пострадал; не считая синяков и перелома руки, он отделался легким испугом.

Обо всем этом я узнал гораздо позже.

— Страус для наших краев — это скотина номер один, — жуя, рассуждал Хромой. — Лучше даже свиньи. А че? Зиму он спокойно переносит. Мяса дает почти как хрюшка, при том что мясо у него диетическое. Чуешь разницу?

В грузинском кафе напротив отеля мы сидели не то за поздним завтраком, не то за ранним обедом. Физиономии у моих спутников были заспанные и мятые. После загула они поднялись с трудом, когда завтрак в отеле давно закончился. На опохмел суровый Бык разрешил взять лишь по кружке пива. Напрасно Теща давил на жалость, закатывал глаза и хватался за сердце, — Бык был непреклонен.

— А надои какие? — зевая, поинтересовался Теща.

— Надои! — передразнил Хромой. — Свинья тоже не доится. Зато страус яйцо несет. Вот такое! — он развел руки на метр в стороны. — Одним яйцом целой семье обожраться.

— Ну и где ты их будешь разводить? — спросил я, поддерживая беседу.

— Зачем я? — фыркнул Хромой. — Пускай колхозаны разводят. У них там земли пустой девать некуда. Огородить, допустим, гектаров десять под ферму, запустить туда поголовье и нехай деревенские с ними возятся. Они все равно сейчас без работы сидят, на все готовы, а тут какой-никакой приработок. Главное — кого-то над ними поставить, чтоб они этих страусов не закабанили. А то сожрут страусов, а после скажут: вывелись, не прижились. Знаю я их.

— Ореховские уж звонили с утречка пораньше, — вмешался Теща, которому надоело слушать про страусов.

— Че хотят? — спросил Бык.

— Да так. Спрашивали, понравились телки, нет?

— Нормальные телки, — кивнул Бык, вяло ковыряясь в салате. — Грамотные. Все сами делают, учить не надо. Только суеты от них много.

— Лишку грамотные, — проворчал Теща. — Парфюм у меня сперли.

— Во как? — встревожился Хромой. — А ты капусту проверял?

Бык отодвинул тарелку, не найдя в себе сил покончить с салатом.

— За капусту даже не думай, — отмахнулся он. — Если они бабки начнут шарманить, им сразу лапы оторвут. Знают, сучки, к кому едут, просто натура блядская: хоть че-то да спереть.

— А может, ты сам по пьянке этот парфюм оховя-чил? — предположил Хромой.

— Ну щас прям! — обиделся Теща. — Я те алкаш, что ли? Такой парфюм вообще никто не пьет. У меня «Дольче Кабано», слыхал?

— Ореховские, видать, насчет своей доляны беспокоятся, — предположил Хромой. — Просто напрямую им признаться стремно.

— Позвони им, скажи, сегодня все отдадим, — велел Бык. — И Ходже, и им.

— А где возьмем?

Бык поднял стоявшую у моих ног сумку, туго набитую долларами, и открыл молнию. Хромой и Теща оторопели.

— Ни хрена себе! Сколько тут? Откуда! — наперебой спрашивали они.

— Должок вернули, — улыбаясь, ответил Бык, сам необычайно довольный.

От радости бандиты даже забыли спросить, кто именно вернул и каким образом. Они любовались запечатанными пачками, перебирали их и взвешивали на ладони. Хромой обнюхал несколько штук и с удовлетворением хрюкнул.

— А нам когда зашлешь? — не утерпел Теща.

— До дома перебьешься, — ответил Бык, закрывая молнию и возвращая мне сумку.

— Дай хоть по полтиннику!

— Морда лопнет.

— Слышь, волк, я тя как человека прошу, дай хотя бы чирик!

— Да ты его сегодня же пропьешь, — осуждающе заметил Хромой.

— Конечно, пропью! А что с ним еще делать, в банк тащить? Да на фиг мои бабки там валяться будут? Как говорится, что пропили — то в дело вложили.

Хромой поскреб подбородок и взглянул на Быка.

— Почем у нас на рыло выходит? — поинтересовался он.

— Еще не прикидывал, — ответил Бык. — Башка с утра не фурычит.

— Да хватит тебе на страусов, — заверил Теща.

— Смотря сколько тут, — возразил Хромой, оценивающе глядя на сумку.

— Два лимона, — ответил Бык.

— Значит, лимон нам? — встрепенулся Теща.

— Откуда лимон-то? — осадил его Бык. — Сперва надо Ходже отправить и пацанам, сколько им там полагается. Остальное мы с Андрюхой дербаним на пэ.

На пэ — означало пополам.

Теща разочарованно вздохнул.

— А Ильичу засылать будем? — спросил он. Теща единственный позволял себе вольность называть Ильича за глаза его прозвищем.

— А как же? Половину — в общак, как всегда.

— Нормально, — проворчал Хромой. — Мы всю работу сделали, а половину — отдай чужим дядям.

— Не чужим дядям, а своим пацанам, — поправил Бык.

— Слышь, парни, — заговорщицки наклонился к нам Теща, — а может, мы по общаку наш шалман обрежем маленько?

— Как это обрежем? — нахмурился Бык.

— Никто ж не знает, сколько мы стрясли. Сотню на круг кинем — и ништяк. Андрюха не сдаст, верно?

Бык посмотрел на него с сожалением, как на неразумного.

— Знаешь, сколько нормальных пацанов на такой фигне спалилось? Не знаешь? Море! Дорожка-то известная: пацан по первяне протянет фаску — с рук сойдет. Он еще раз дурку забьет — опять проканало. Потом еще, еще, и понеслось! Хавает, не разбирая, крысит, блин, и думает, что никто не сечет, а другие пацаны за его спиной уже шушукаются. И вдруг, раз его — и на правеж! Отнимут все, да еще и опустят... Надо тебе это, нет?

— Да не о том речь, чтоб скрысить, — заступился Хромой. — А о том, что в других бригадах треть засылают, а у нас половину!

В целом дух товарищества был Хромому чужд, но жадность побуждала вмешаться.

— Другие бригады пасутся, а к нам Ходжа приезжает! — возразил Бык строго.

— Он же не бесплатно к нам приезжает, — буркнул Хромой.

— Слышь, парни, — вновь встрепенулся неугомонный Теща, — а давай ореховской братве из андрюхиной доли отдадим! И Ходже тоже. Получится экономия. А то мы на троих пилим, да еще в общак отстегиваем, а он все под себя гребет. В натуре не правильно.

— Ты вчера случайно головой о дно бассейна не ударялся? — спросил я, пораженный его наглостью.

— А че ты жмешься? — принялся стыдить меня Хромой. — Мы за тебя под пули лезем, а ты крохоборствуешь.

— А ты не лезь под пули, — посоветовал я. — Дома сиди, страусов разводи.

— Погодь, не кипятись, — взялся уговаривать меня Теща. — Ты сделай пацанам шаг навстречу, они тебе за это...

— Три в обратку! — перебил я. — Или четыре?! Знаешь, сколько я трогательных баек знаю про отзывчивых пацанов? Слушать устанешь.

— Нашли кого лечить! — засмеялся Бык. — Он губернаторов разводит, а уж вас, если надо, так обдурит, что вообще на нулях останетесь.

— Опять облом! — вздохнул Теща.

— Пропадешь ты через жадность, — мрачно предрек мне Хромой.

— Отцу Клименту нужно подбросить трошки, — вспомнил Бык. — Завтра зарулим к нему, как обратно поедем.

— Ему-то с какой стати?! — возмутился Хромой. — Он вообще не при делах.

— Он при делах! — отрезал Бык. — Он божественные дела делает.

— Да мало ли их, попов разных, всех содержать, да? На праздники и так жертвуем, че еще надо? Я гляжу, ты вообще начал не в ту степь двигаться. Может, тоже в монахи уйдешь?

— В монахи — не прокатит. Не моя масть. А насчет Бога и всякой там другой религии — я к этому очень даже серьезно отношусь.

— В натуре что ль? — удивился Теща.

— Просто я не рисуюсь, крестов с брилами не таскаю, не то что некоторые. А то другие пацаны в церковь на Пасху едут, аж к этой, к паперти «мерсы» подгоняют, плотником!

— Можно подумать, ты пешком в церковь ездишь, — недоверчиво усмехнулся Теща.

— Пешком, не пешком, а понты перед Богом не колочу. Я подальше тачку ставлю и канаю так, скромненько. Старухи вокруг, тетки разные и я промеж них. Бог на меня сверху смотрим и радуется. Гляди, говорит, вон Бык ко мне пришел, овца божья.

— Овца Божья? — переспросил я. — Ты?

— А че ты больно удивляешься? Меня Бог таким сотворил.

— Каким?

— Таким! Вот какой я есть, таким и сделал. Мать — уборщица, отца нет, сеструха старшая еще со школы на дрянь присела, только и мыслей — где травануться. Дома делать нечего, в школе — скучно. Я с уроков, бывало, сбегу и в подворотню! Там шпана, своя романтика. Меня с детства к блатным тянуло, ни один кипеш во дворе без меня не обходился. В двенадцать лет меня уже на учет в комнату милиции поставили как злостного хулигана, а в четырнадцать я на малолетку загудел. Вот и скажи, в чем я виноват? — Он обвел нас взглядом.

— Ни в чем, — подтвердил Теща. — Дай чирик!

— Отвали.

— Тебе нравится так жить? — спросил я.

— Не знаю, — он обезоруживающе по-детски улыбнулся. — Живу как умею. Сколько там на мне грехов — пусть черти считают. Но только одно я скажу: Бог мою правду тоже видит. И плохое мое, и хорошее — все ему известно. Каким он меня сделал, таким и любит! А убьют меня, овцу Божью, он по мне плакать будет!

***

После обеда я позвонил Косумову.

— Наконец-то! — воскликнул он, когда я представился. — Куда ты делся?!

— Извини, задержался. Мелкие неприятности.

— Да, слышал, слышал! Я уж в Уральск звонил, узнать, что творится, а мне докладывают: сбежал во время обыска. Я чуть не упал!

— Кстати, это ничего, что мы такие вещи по телефону обсуждаем?

— Не беспокойся, здесь эта мышиная возня никому не интересна, тут в другом масштабе люди работают.

— А нельзя ли попросить масштабных людей, чтоб они оставили мою мышиную жизнь в покое?

— Можно, можно, — засмеялся он. — Приезжай.

— Куда?

— В прокуратуру, куда еще.

— А меня на проходной не загребут случаем?

— Зачем тебя грести?

— Ну, все-таки я... как бы помягче выразиться...

— В розыске? Подумаешь! Мало ли кого ваши бараны в регионах в розыск объявят, что ж теперь всех ловить, что ли? Им там заняться нечем, а у нас дел невпроворот! Давай скорее, я уже пропуск на тебя выписываю.

— Еду.

Узнав о том, что я собрался отвезти в прокуратуру свою долю, миллион долларов, Бык пришел в ужас.

— Ты че, блин, совсем офонарел? Мозги от табака высохли?! — Бык не курил и считал эту привычку исключительно вредной, гораздо хуже, чем употребление алкоголя. — Ты еще зад вазелином заранее намажь! Да он тебя прямо в кабинете примет! Вякнуть не успеешь — на нарах очухаешься! Это ж даже не мент, это прокурор! Про-ку-рор!

— Не кричи. А как, по-твоему, я должен поступить?

— Откуда я знаю! Но денег с собой брать нельзя, это точно. И стрелку лучше перебить. Назначь ему, допустим, в том кабаке, где мы с Ходжой базарили, там нас хотя бы предупредят, если он облаву задумает.

— Ему нужны деньги, а не я. Пока он их не получит, закрывать меня нет смысла, а после того, как получит, — тем более.

— Тоже верно, — признал Бык. Некоторое время он молча кусал губы, потом вдруг решил: — Я с тобой поеду!

— Зачем?

— Затем! Для подстраховки. Звони своему ментяре, скажи, что с пацаном будешь, с товарищем.

Спорить было бесполезно, да, честно говоря, и не очень хотелось, с ним вдвоем мне было спокойнее.

Косумову сообщение о товарище-пацане пришлось не по вкусу, встречаться при свидетелях он поначалу отказался. Пришлось долго уговаривать, клясться, что товарищ — вовсе не товарищ, а близкий родственник, проверенный, ничего в делах не понимающий и к тому же страдающий полной амнезией. В конце концов, Косумов нехотя уступил.

В прокуратуру нас вез Хромой, Теща сидел рядом с ним, а мы с Быком позади. Оба бандита относились к нашей затее крайне неодобрительно, и в «мерседесе» царило гробовое молчание.

— Здесь тормозни, — потребовал Бык примерно за квартал до прокуратуры. — Дальше не ехайте. Бабки, главное, стерегите. Если через час нету нас — сваливайте! Звоните ореховским и человеку, пусть думают, как нас вынимать.

— Может, все же не полезете в логово? — спросил Хромой.

— Надо! — ответил Бык, убеждая не то его, не то себя.

— Считай, как явку с повинной залепить, — мрачно проворчал Хромой. — Пацаны не поймут.

Теща тяжело вздохнул.

— Чует мое сердце, примут вас, — замогильным голосом возвестил он.

— Не каркай! — сквозь зубы ответил Бык.

Хромой напряженно кашлянул:

— Слышь, а если вас захомутают, то с доляной твоей как быть?

— Пару страусов купи, — посоветовал я. — Пока мы срок отмотаем, они размножатся. Выйдем, а нас целое стадо встречает.

Бык коротко выдохнул и полез из машины.

— Если нормально прокатит, сегодня с телками замутимся, — пообещал он, ставя ногу на тротуар.

— А червонец дашь? — встрепенулся Теща.

— По полтиннику дам.

Хромой не проявил по поводу этого обещания никакого энтузиазма. Вероятно, он уже рассчитал, что если нас все-таки закроют, то он возьмет и больше.

***

Кабинет Косумова находился на том же этаже, что и приемная генерального прокурора, только в самом конце коридора. Выглядел кабинет весьма скромно: тесная прихожка с обшарпанной мебелью и пожилая неприветливая секретарша, которая продержала нас на ногах минут пятнадцать, прежде чем закончила печатать какие-то бумаги и соизволила о нас доложить.

Косумов мимоходом обнялся со мной и пожал руку Быку, не сводя с него настороженного взгляда. Он вообще был довольно напряжен. Поначалу я решил, что это из-за Быка, но, как позднее выяснилось, не вполне угадал.

Бык между тем напустил на себя дурашливость, как он часто делал в общении с представителями власти.

— Гляди, какие потолки высокие, — задрав голову и озираясь, заметил он. — Метра три?

— А черт ее знает, — нетерпеливо пожал плечами Косумов. — Ребята, вы извините, у меня времени в обрез, мне скоро к генеральному бежать, документы нести. Привез, о чем договаривались?

Последний вопрос адресовался мне и, вероятно, был продиктован отсутствием в моих руках чемодана, способного вместить несколько миллионов долларов, которые он от меня ожидал. Я замялся, подыскивая дипломатичное объяснение.

— Три с половиной, — заключил Бык, завершая осмотр. — Не допрыгнешь.

И в доказательство он подпрыгнул, задрав руки наверх. Косумов раздраженно покосился в его сторону.

— Я не решился сюда везти, — ответил я честно.

Косумов с досадой выругался.

— Почему? Чего испугался? Тут — прокуратура, а не блатхата!

— То-то и оно, — вздохнул Бык, примеряясь к новому прыжку. — И бабки отнимут, и закроют.

Косумов насупился.

— Это кто? — спросил он у меня напрямую.

— Я по безопасности, — доброжелательно пояснил Бык, передумав прыгать. — На общественных началах.

— Бандит, что ли? — догадался Косумов.

Бык скроил обиженную гримасу.

— Чуть что, сразу бандит! Я ж тя ментом не обзываю!

— Зачем ты его привез? — спросил меня Косумов сердито. Он начал злиться и в его голосе зазвучал наждачный акцент.

— Это не я его привез, а он меня, — ответил я. — Без него меня бы уже поймали. И деньги тоже он помог мне добыть...

— Ограбил, что ли, кого-нибудь?

— А ты других способов не знаешь? — парировал Бык. — Тоже мне, прокурор!

— Ну и где они?

— Какой ты шустрый, — ухмыльнулся Бык. — Я еще до потолка не допрыгнул, а ты уже грузишь. Бабки в надежном месте, поблизости...

— Вот и везите! — перебил Косумов. — А то устроили какие-то прятки, детский сад, только время теряете. У нас тут сейчас каждый час все меняется: утром одно, а вечером другое. Сегодня я могу вам помочь, а завтра неизвестно, что будет.

— Вторник будет, — сказал Бык миролюбиво. — Или там среда...

Косумов только поморщился, сочтя его шутку глупой.

— Выборы скоро, — выразительно проговорил он.

— Это как-то связано с нашим делом? — спросил я.

— Крупная игра пошла, — продолжал Косумов, понижая голос. — Я-то человек маленький, в стороне стою, а генеральный наш — во как увяз! — Он показал рукой выше макушки.

— Ему-то зачем вся эта политика? — удивился Бык.

Косумов взял со стола пульт телевизора, включил и прибавил громкость.

— Он еще в прошлом году с Березовским зарубился, ордер на его арест выписал, но схватить не успел, кто-то Березовского предупредил. — Косумов говорил так тихо, что нам приходилось вытягивать шеи и напрягать слух. — Тот сбежал, ну и, конечно, Деду нажаловался. Дед шефу голову намылил, пригрозил, что если наш еще раз сунется, куда не просят, то вылетит отсюда, как пробка! Наш сперва перепугался, затих, а после вдруг обиделся. Характер у него бабский, капризный, — прибавил Косумов с долей презрения. — Не боец.

Генеральный прокурор, которого мне случалось видеть на телеэкране, действительно не отличался мужественной статью. Маленький, кругленький, с редкими волосами, тщательно зачесанными поперек лысины, он во время своих выступлений картавил и жеманился.

— Побежал он к Лужкову, — продолжал Косумов. — Тот его с распростертыми объятиями принял, ну еще бы! Генеральный прокурор страны полез в оппозицию, прямо как в Штатах. Только ведь у нас не Штаты, — Косумов покачал головой. — Совсем другой расклад. Дед как узнал, что Лужок с шефом задружились, вовсе озверел! Вызвал нашего к себе и так наорал, что тот со страху заявление написал по собственному желанию. Чуть не плакал, когда вернулся. Я лично его часа два утешал, даже с работы увез в баню париться. — При этих словах Косумов сделал неприличный жест, чтоб у нас не оставалось сомнений в том, что генеральный прокурор утешался в бане отнюдь не паром.

— Давно он написал заявление? — спросил я.

— Да недели три назад. Я еще не очухался от всей этой катавасии, а тут новый поворот. В общем, он в больницу залег, чтоб время выиграть, туда к нему сразу вся оппозиция помчалась во главе с Лужком. Не знаю уж, как они его накручивали, что обещали, но он опять воспрял. Теперь он — главный борец за правду, рвется Ельцина свергать. Каждый день на работу из больницы приезжает, правда тайком. На всякий пожарный не выписывается, продлевает больничный. Но нас собирает, командует, задания раздает — что еще на деда накопать, кого из Семьи в разработку взять. Уголовные дела мы забросили, не до них, с утра до вечера одной политикой занимаемся. Дурдом самый настоящий. Сегодня он как раз по телевизору выступает, будет коррупцию в Кремле разоблачать, а мы ему документы готовим.

— Ну и чем, по-твоему, весь кипеш закончится? — заинтересованно спросил Бык. — Кто кого завалит?

— Откуда я знаю? — многозначительно улыбнулся Косумов.

— Брось, — подмигнул ему Бык. — Уж ты-то все знаешь...

Эта фамильярная лесть подействовала на кавказское самолюбие Косумова.

— Два варианта, — проговорил он. — Либо шах умрет, либо ишак сдохнет.

— Не понял, — сказал Бык. — Можно мне разжевать?

— Могут импичмент президенту вынести. А могут и нашего убрать.

— Как убрать? — вытаращился Бык. — На глушняк, что ль?

— Зачем на глушняк, — снисходительно улыбнулся Косумов. — На пенсию.

— А если он не пойдет!

— Его спрашивать не будут. Подставят на чем-нибудь — и до свиданья.

— На чем же его подставят?

— На телках, на взятках, мало ли! Было б желание, а повод найдется. Это он звонит! — Косумов метнулся к столу и схватил трубку. Выражение лица его сразу переменилось.

— Да, товарищ генерал-полковник! — отрывисто пролаял он, вытягиваясь и выпячивая грудь. — Так точно! Приготовил, как вы велели, папка целая набралась. И по заграничным счетам, и по дочкам, и по поездкам жены. Сейчас? Вы же вроде велели к шести? Раньше решили? Гримироваться надо? Шутите, товарищ генерал-полковник? Зачем такому красивому мужчине гримироваться?! Иду! А по зятю нужны материалы? Бегу.

Он положил трубку, посмотрел на нас и покачал головой.

— Надоело до черта! — пожаловался он, не испытывая никакого смущения по поводу продемонстрированного только что служебного рвения. — Мечешься меж двух огней, не знаешь, где обожжешься. Ну так как мы решим?

Бык почесал в затылке.

— Завтра позвоним, — проговорил он.

— Не надо звонить, — с нажимом возразил Косумов. — Надо привозить. А то поздно будет.

— Вот работенка у ментов! — возмущался Бык, когда мы шли по коридору. — Сидишь на жопе, а тебе со всех сторон бабки тащат. Ходжа, слышь, хоть по стрелкам пыряет, а эти прямо не выходя шуруют. Кстати, ты понял, как он про подставу чухнул?

— Как?

— Да он сам ее и готовит. Забубенит от души дорогому начальнику!

— Ты думаешь?

— Я уверен. И знаешь, что я еще думаю? Все же это он тебя другим ментам слил!

Я промолчал. Честно говоря, сейчас я и сам был готов в это поверить.

***

Бандиты завезли меня в отель и, оставив на мое попечение заветную сумку с деньгами, отправились рассчитываться с ореховскими. Мы условились встретиться в восемь часов внизу, в баре, выходившем большими витринными окнами на автомобильную стоянку. О времени мои товарищи имели представление самое смутное. Без четверти девять я все еще сидел в баре один, тянул через соломинку минеральную воду, смотрел на дождь, монотонно молотивший снаружи в сумерках, и уныло размышлял, что мне делать дальше. Кроме Косумова и Артурчика, влиятельных друзей у меня в столице не было. Артурчик уже помог, чем мог, а рассчитывать на Косумова было, мягко говоря, неосторожно. Так ничего и не придумав, я позвонил Насте.

— Как у вас дела? — спросил я, когда она ответила.

— Хорошо, — жизнерадостно ответила она своим хрипловатым голосом, который я так любил. — Только что вернулась из Ленинской библиотеки.

— Так вы еще в Москве?

— Ну да, работаю над курсовой. Я же говорила, что могу задержаться.

— Говорили, верно, но я забыл. В последнее время все забываю.

— Хорошо, что номер моего телефона помните.

— Действительно, отлично. Кстати, с кем я разговариваю? Девушка, не кладите трубку, дайте отгадаю тему вашей курсовой. Так, Диккенс у нас уже был, Шекспир тоже... Джейн Остин, верно? Скажем, «Гордость и предубеждение».

— А вот и нет! Я пишу курсовую по лейкистам.

— Батюшки, лейкисты, это кто? Ах да, Озерная школа! Обождите минутку... Ага! Девки в озере купались, Блейка голого нашли, целый день над ним смеялись, даже в школу не пошли.

— Очень остроумно!

— Вам тоже нравится? Это Кольридж сочинил. Между прочим, девки над голым Блейком вовсе не смеялись — они с ним совсем другими вещами занимались, поэтому и школу пропустили. Просто Кольридж Блейку завидовал. Он сам голый по озерам бегал, но девки на него внимания не обращали.

— Я смотрю, вы много подробностей знаете из жизни поэтов.

— Ничего удивительного, я с утра до вечера с творческими людьми общаюсь. То стихи с ними обсуждаю, то прозу. Давайте встретимся. Овечка, овечка, выйди на крылечко.

— Это тоже Кольридж сочинил?

— Нет, это Байрон. И подряд всем девушкам рассылал. Леди Каролина Лем сдуру вышла, сами знаете, что получилось. Я сегодня что-то слишком много болтаю, наверное, к дождю. Так как насчет встречи?

— Когда?

— Немедленно. Вот только дождусь трех видных драматургов, отдам им рукопись и сразу к вам.

— Хорошо. Звоните, как освободитесь.

Я посмотрел на часы. Было девять часов с копейками, и я начал набирать Быка, чтобы выяснить, где застряли мои пунктуальные спутники. Но в это время на стоянке наконец-то показался черный «мерседес» и припарковался с краю. Первым вылез Бык, ступил в лужу, кажется, ругнулся и, пригибаясь под дождем, двинулся к отелю. Но добежать он не успел. Из темноты вынырнул парень в черной куртке и вязаной шапке, низко надвинутой на глаза. Прежде, чем я успел понять, что происходит, он почти в упор принялся расстреливать Быка из автомата. Из-за глушителя я не слышал выстрелов, лишь увидел, как Бык изумленно шатнулся назад и схватился рукой за бампер. Парень продолжал всаживать в него пули, а двое других, тоже в черном, уже поливали очередями «мерседес».

Это было внезапно и безобразно, я оцепенел от ужаса, на мгновенье меня словно парализовало.

В следующую минуту я бросился из бара на улицу, но было поздно — окровавленный Бык рухнул на асфальт, убийцы метнулись назад, в темноту, и какая-то грязная машина сорвалась прочь. Когда я схватил его, он был еще теплый, растерзанный пулями, залитый кровью, ватный. Он лежал прямо в луже, под колесами, а я стоял рядом с ним на коленях, прижимая его к себе, не веря, что все кончено.

— Бык, — в отчаянии твердил я и зачем-то дул ему в окровавленные неподвижные губы, делая бесполезное искусственное дыхание. — Братишка, не надо, я тебя прошу, ну пожалуйста. Господи, ну пожалуйста, отпусти его, Господи!

— Нельзя его трогать! — услышал я мужской голос рядом. — Надо, чтоб милиция все осмотрела.

Я обернулся: возле стоянки уже собралась толпа. Люди ахали, кто-то звонил, вызывая милицию и скорую помощь. Мерседес был весь изрешечен пулями. Сквозь вдребезги разбитое лобовое стекло я увидел Хромого. Осыпанный мелкими стеклянными брызгами, он сидел, сгорбившись, уткнувшись лицом в руль, а рядом с ним бесформенный мешок, в который пули превратили тело Тещи.

Где-то вдалеке послышались звуки сирены, оставаться дальше я не мог. Я опустил Быка в лужу на асфальте, поднялся и быстро пошел к бару, ни на кого не глядя. Официанты, администраторши, охрана отеля и клиенты сгрудились у входа, жадно рассматривая расстрелянную машину и труп под дождем. Протаранив их плечом, я схватил сумку и вновь выскочил наружу. Никто не обратил на меня внимания. Я пронесся вдоль отеля, свернул в какой переулок, потом еще раз свернул. Я летел изо всех сил по грязному тротуару, не разбирая луж, петляя как заяц, дыхание с шумом вырывалось из груди, сумка била по ногам.

Впереди на остановке маячил автобус. Я сделал рывок и прыгнул в салон за секунду до того, как он тронулся. Через несколько остановок я вышел и пересел в троллейбус, который довез меня до метро. Спустившись в подземку, я сел в первый попавшийся поезд, — мне было все равно, куда ехать. Я хотел затеряться в толпе, раствориться, исчезнуть. Какое-то время я бесцельно катался туда и сюда, меняя поезда, ветки и направления, потом вышел на Ленинградском вокзале и по переходу добрался до Казанского — там было больше народу.

В огромном многолюдном зале ожидания я отыскал свободное место, сел на неудобную скамью, бросил сумку под сиденье и стиснул ладонями виски, чтобы унять стук крови. Внутри меня все дрожало. Кровавый кошмар неотвязно стоял передо мной. Я не знал, как быть, куда идти, я хотел лишь одного — сдохнуть.

***

Поздно вечером Виктор и Плохиш пили виски в холостяцкой квартире Виктора на десятом этаже, закусывали квашеной капустой и колбасой и смотрели телевизор. Виктор ввиду тревожной обстановки все-таки отправил за границу свои семьи и теперь обитал, как он выражался, «на десятке». Здесь ему было гораздо уютнее, чем в огромных опустевших особняках с колоннами и мраморными полами. Плохиш недавно вернулся из поездки с губернатором по северным регионам и делился политическими новостями.

— Пока в Хакассию летели, он злой был, как собака, — рассказывал Плохиш про губернатора, — только что не кусался. Все у него козлы, все только думают, как карманы набить...

— Ну да, — вставил Виктор. — Он один бескорыстный.

— А как с Либерманом в самолете перетер, выходит к нам — сияет. Шутит в натуре улыбается. О встречах с народом уже базара нет, и без народа ништяк. Я этим шнырям московским из штаба говорю: парни, видать, че-то они замутили. Вечером губер нас собирает и выдает: контора закрывается, мы летим домой. У всех — шары на лоб: как? почему? А он: Борис Николаевич сделал мне интересное предложение, зовет возглавить новое правительство после своего переизбрания. В натуре первый раз Ельцина по имени-отчеству обозвал. Всю дорогу был «алкаш» да «самодур», а тут сразу — Борис Николаевич! Масть поменял.

— Думаешь, правда ему Ельцин что-то пообещал?

— Лепит, — не задумываясь, ответил Плохиш. — Горбатого клеит. Я его уже наизусть изучил. Если губки бантиком надувает и так ерзает, значит, туфту гонит. На хрен он Ельцину сперся, такой бескорыстный? Я так про себя догоняю, что Либерман в Москве что-то с кем-то заварганил, а нашего под это дело подтянули.

— О чем же они, по-твоему, договорились, Либерман с Лисецким-то?

Плохиш ответил не сразу. Он порылся в своей пузатой барсетке, достал сигарету с марихуаной, раскурил и, со-щурясь, посмотрел на Виктора.

— Думаю, слить вас решили, — выложил он без обиняков.

— Круто! — хмыкнул Виктор. Он не выглядел ни удивленным, ни огорченным.

— Я по намекам сужу, которые губер пробрасывал, когда домой летели. Он ведь думает, что самый хитрый, а сам пробалтывается то и дело. Храповицкий у него сразу плохой сделался: полез, куда не просят, всю область перебаламутил, в войну втянул, а теперь он, губер, должен перед Москвой оправдываться. Все в таком роде. А Либерман, наоборот, козырный фраер, свое место знает, в Кремле шестерит по делу, пятое-десятое.

— С телками не мутится, — добавил Виктор.

— Не мутится, — согласился Плохиш, доливая виски Виктору и себе. — И анашу не курит. Кстати, будешь?

Виктор тоже затянулся.

— Пока Лисецкому бабки таскаешь, ты у него хороший, — беззлобно проговорил он. — А как бабки кончились, иди гуляй! — Он еще раз затянулся и вернул сигарету Плохишу. — На меня, между прочим, уже выходили люди от Либермана, борзые такие, деловые. Предлагают наш бизнес чохом купить, а за это обещают закрыть все вопросы с налоговой полицией.

— Так я, блин, и думал! — воскликнул Плохиш, гордый своей догадливостью.

— Правильно, блин, думал, — подтвердил Виктор.

— Сколько дают?

— Сотку зеленью, — поморщился Виктор.

— Мало?

— Мало, — кивнул Виктор. — Совсем мало.

Плохиш в задумчивости покачал головой:

— Зато без проблем...

— А у меня и так нет проблем, — возразил Виктор. — Это у Вовы проблемы: баланда тухлая или там на прогулку его не вывели. А я поработал, выпил, с телками отдохнул и спать — всего понемногу. Тепло, светло и мухи не кусают.

— Это пока, — предостерег Плохиш. — Лихачев-то все одно до тебя доберется.

— Смысла ему нет до меня добираться, — хмыкнул Виктор. — Если Либерман с Лисецким уже все поделили, то Лихачев, выходит, в стороне остался. Кинули его, побоку пустили. С кого ему теперь получать? С Либермана? Тот напрямую в Кремль башляет. С Лисецкого? Умучишься с него получать. Я один и остаюсь, плохонький, зато свой. Поторгуюсь-поторгуюсь, да что-то занесу. Нет, Лихачеву со мной дружить надо. Он, глядишь, так и Вову согласится продать.

— Будешь выкупать?

— Вову-то? А черт его знает. С одной стороны — надо бы. Момент уж больно благоприятный, цены на Вову низкие, лимона за три-четыре его сейчас добыть можно, — грешно не купить. А с другой стороны, он злой сейчас на всех, Вова-то. Начнет мстить, визг поднимется, опять в историю попадем!

Плохиш сделал несколько затяжек.

— Умный ты, — с уважением признал он. — Хоть и пьешь много.

— Потому и умный, что пью много.

— Слышь, — проговорил Плохиш, — а может, все же выгоднее с Либерманом сработать? Сотка, конечно, не цена, но до полторухи поднять реально. А Вову можно вообще там оставить. Пусть загорает.

— Не по-товарищески, — засмеялся Виктор.

— Зато делиться не надо. Ты посчитай, может, так интереснее.

Виктор зевнул.

— По бабкам, может, и выгоднее. Но скучно. Что я без работы здесь делать буду?

— А зачем тебе здесь что-то делать? За границу вали.

— А там чем заниматься?

— Чай, придумаешь, с твоими-то деньгами.

— Не-а! — покачал головой Виктор. — Не придумаю. Если до сих пор не придумал, значит, и думать нечего. Без работы я, пожалуй, совсем сопьюсь.

— Тоже плохо, — признал Плохиш.

***

Грязный, многолюдный вокзал с его шумом и суетой действовал успокаивающе на мои больные, голые нервы. По залам перемещались толпы людей с чемоданами и узлами; нестройный гул голосов прерывался громкими объявлениями об отправке и прибытии поездов; ряды ларьков пестрели одинаковой продукцией, — никому здесь не было до меня дела. Рядом со мной спал пьяный мужик, скинув стоптанные ботинки и задрав ноги на скамейку. От его носков пахло так, что я отворачивался. На полу, возле мужика стоял чемодан, довольно потрепанный.

Ко мне приблизился неопрятный испитой парень, в царапинах, лет тридцати, не то бомж, не то обитатель вокзалов.

— Не возражаешь? — спросил он с кривой ухмылкой.

Я помотал головой, показывая, что не понимаю, чего он от меня хочет.

— Не против? — повторил он, кивая на спящего мужика рядом со мной.

По-прежнему не понимая, я рассеянно пожал плечами.

Не тратя больше слов, он схватил чемодан пьяного и бросился бежать. Только тут до меня дошло.

— Стой! — крикнул я, кидаясь в погоню.

Он прибавил ходу. Несмотря на тяжесть чемодана, передвигался вор на удивление быстро, — наверное, исполнял это не в первый раз. Я наталкивался на людей, которых он ловко огибал, спотыкался о мешки, через которые он перепрыгивал, короче, я не мог сократить дистанцию между нами ни на шаг. Он пересек зал и метнулся вниз, в подвал, где располагались туалеты. Добежав до лестницы, я скатился следом, но он уже пропал. Неприветливая бабка в платке, сидя за конторкой, собирала входную мзду.

— Парня с чемоданом не видели? — запыхавшись, спросил я ее.

— Тут все с чемоданами, — сердито проворчала она. — Двадцать рублей вход стоит.

Я швырнул ей пятьдесят и открыл дверь в мужской туалет. Никого не было видно. Я вошел внутрь. Потрепанный чемодан одиноко стоял под раковиной. Я потянулся к нему и в следующую секунду получил сильный удар по голове. В глазах вспыхнуло, я даже не понял, что падаю.

— ...Земляк, ты как? — Пожилой мужик в серой куртке тормошил меня за плечо. Я валялся на грязном, вонючем кафеле, моя голова разламывалась от боли, в глазах плавали красные пятна.

— Живой, нет? — тряс меня мужик. — Выпил, что ль, или подрался?

Я хотел что-то сказать, но вместо слов лишь захрипел. Дотронувшись до затылка, я наткнулся на огромную шишку, стремительно распухавшую. Пальцы сразу стали мокрыми и липкими. К тому же что-то мешало мне смотреть левым глазом. Я попытался встать на ноги и не смог, меня шатало и тошнило. Мужик помог мне подняться. Опершись о раковину, я посмотрел в зеркало. Бровь была разбита, должно быть, падая, я стукнулся о раковину, глаз заливала кровь. Кровь текла и по затылку на воротник рубашки. Я поискал носовой платок и обнаружил, что мои карманы пусты: ни денег, ни документов. Часов на руке тоже не было. Морщась от боли, я выругался.

— Ты его видел? — спросил я у мужика.

— Кого? Тут не было никого. Один ты на полу лежал...

Наверное, вор прятался за дверью, бросив чемодан в качестве приманки. Надо было быть законченным идиотом, чтобы попасться на такую уловку. Я открыл кран с холодной водой и сунул под нее голову. На мгновенье мне стало легче. Я смыл кровь с лица и шеи.

— Здесь есть салфетки, как думаешь? — спросил я.

— Бабка на входе выдает. Вот, возьми, — он сунул мне рулончик грубой туалетной бумаги.

Я промокнул лицо, оторвал клочок и заклеил бровь, остальную бумагу, смяв, прижал к ране на голове.

«Сумка! Сумка с деньгами! Она осталась под сиденьем!» Внутри меня все оборвалось. Я рванулся к выходу, но, потеряв равновесие, схватился за стену, чтобы не упасть.

— Отвести тебя в медсанчасть? — сострадательно осведомился мужик.

— Я сам, — пробормотал я.

На подламывающихся ногах я выбрался из подвала. Меня мутило и бросало в жар. Я боялся, что не дойду, что навернусь ненароком на пол и меня подберут милиционеры. Из-за каши в голове мне не удавалось вспомнить, где я сидел. Я заставил себя остановиться и продышался, потом вновь собрался с силами и медленно двинулся между рядов. Я шел так осторожно, словно нес на себе кувшин с водой и боялся его расплескать. Наконец, я увидел пьяного в пахучих носках и обрадовался ему, как близкому родственнику. Он спал все с той же безмятежностью, не догадываясь о потере своего имущества. Мое прежнее место занимала какая-то крупная дама в пальто горчичного цвета, которая листала журнал и уплетала огромный бутерброд с сосиской. В глазах расплывалось, я не мог сконцентрироваться и разглядеть сумку.

— Здравствуйте, — выговорил я непослушным голосом.

Дама уставилась на меня недоверчиво.

— Сумка, — попытался объяснить я, с трудом ворочая языком. — Там, под вами...

— Какая сумка? — переполошилась она. — Я не брала ничего!

— Внизу, под скамейкой... стояла...

Не выпуская из рук ни бутерброда, ни журнала, она слезла со скамейки. Мы одновременно наклонились и заглянули под сиденье, едва не столкнувшись лбами. Сумка валялась, как я ее оставил. От облегчения я сел на пол.

— Ой! — удивилась дама. — И правда, сумка. А я и внимания не обратила. Ваша, да? Зачем же вы вещи без присмотра бросаете? Украсть могут. А что это у вас с головой?

— Разрешите позвонить с вашего телефона? — попросил я. — Пожалуйста.

Она опасливо отодвинулась.

— Куда позвонить? В милицию? Я свидетелем не пойду, имейте в виду. У меня поезд через сорок минут.

— Не в милицию. Я вас очень прошу, буквально два слова. Пожалуйста. Это срочно.

Некоторое время она колебалась. Затем, сжалившись, протянула мне мобильный телефон в кокетливом чехле. Набрать Настю у меня получилось лишь с третьего раза.

— Я на Казанском вокзале, — скороговоркой сказал я, услышав знакомый хрипловатый голос. — Приезжайте, мне нужна ваша помощь.

— Я выезжаю, — ответила она, ни о чем не спрашивая.

Я поблагодарил даму, подобрал свою драгоценную сумку и тронулся прочь. Самое главное было не привлекать внимания и не попадаться на глаза милиционерам. Я забрался в закуток в конце зала, опустился на корточки, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Должно быть, я отключился. Когда я очнулся, рядом уже была Настя, — я не заметил, как она появилась.

— Господи, что с вами?! — Ее оленьи глаза были круглыми от испуга.

— Задремал, — пробормотал я.

— У вас лицо в крови!

Бровь и впрямь так распухла, что одним глазом я не видел. Как у всех, кто занимался боксом, брови мое слабое место.

— Вам в больницу надо!

— Не надо, — возразил я. — Нужно выбраться отсюда, тихо и незаметно. Помогите, пожалуйста, подняться.

Держась за нее, я утвердился на затекших ногах, и мы двинулись к выходу. Стоянка такси была забита свободными машинами, но когда я сказал, что нам нужно в Суздаль, водительский пыл заметно угас. Таксисты устроили совещание, — похоже, мой вид не внушал им доверия.

— Восемьсот долларов! — объявил какой-то худосочный парнишка с жидкими усиками, замирая от собственной наглости.

— Поехали, — кивнул я.

— Деньги вперед!

— Можно мы хотя бы в машину сядем?

— Постой, я тебе бинт дам, а то ты мне весь салон перемажешь.

Он достал дорожную аптечку и открыл ее прямо на багажнике. Под любопытными взглядами таксистов Настя протерла мне раны перекисью водорода и неумело забинтовала голову. Ехать нам предстояло на старой «шестерке», которая не стоила восьмисот долларов даже с запасным колесом и худосочным водителем в придачу. В этой проржавевшей жестянке было невыносимо душно; я попробовал приоткрыть окно, но ручка была оторвана, наверное, специально, чтобы пассажиры не выпрыгивали в окошко, не расплатившись.

— У меня тут монтировка под сиденьем, — предупредил парень, косясь на меня в зеркало.

— Только по голове не бей, — попросил я. — И так гудит.

Дорога была долгой и изматывающей. Несколько раз, не выдержав, я просил остановить машину и, открыв дверь, жадно глотал ночной влажный воздух. До Суздаля мы добрались часа за три, потом еще час искали нужную деревушку. Асфальтовое покрытие закончилось, мы то и дело застревали в грязи, приходилось вылезать и толкать автомобиль. Это обошлось мне в лишние двести долларов, но к церкви таксист все равно нас не повез, побоявшись окончательно увязнуть. Высадив нас посреди деревни, он развернулся и исчез в темноте.

С километр мы с Настей тащились пешком, по полному бездорожью, в кромешной темноте, под дождем. Я совсем ослаб, и последние метры она волокла меня на себе. В церковь мы ввалились полуживые, грязные, насквозь мокрые.

***

По сравнению с ночной тоскливой равниной даже заброшенная церковь казалась родным домом. Лампадка уютно горела перед бумажной иконой Спасителя, отец Климент и Артемка мирно спали в притворе под ворохом тряпья. Отец Климент дышал неслышно, а Артемка негромко посапывал.

— Эй, — позвал я. — Люди!

Отец Климент рывком поднялся, нащупал фонарик и направил на нас луч.

— Кто тут?

— Это я, — ответил я, закрываясь рукой от света.

Артемка тоже вскочил и тихонько захныкал.

— Тише, тише, не бойся, — успокоил его отец Климент. — Это друзья, добрые христиане. А Бык где?

— Убили, — ответил я.

Фонарик в его руке дрогнул.

— А ребята?

— Тоже убили.

— Всех?

— Я остался. Можно сяду, а то притомился? — Не дожидаясь ответа, я опустился на пол.

— Что у тебя с головой? Ранили?

— Нет... Другая история. Потом расскажу. Это — Настя.

Отец Климент встал и, кусая губы, широко перекрестился.

— Вам переодеться надо, а то застудитесь, — проговорил он, стараясь оставаться спокойным. Сам он, как и Артемка, спал одетым.

— Есть во что?

— Поищем.

Вещей у него оказалось совсем немного.

— Кто их убил, Парамон? — не глядя на меня, спросил он, и сам себя перебил: — Да какая теперь разница!

Мне достались безразмерные джинсы и фуфайка, в которую можно было легко запихать троих людей моего объема. Одежда была старой, жесткой, несвежей, но, по крайней мере, сухой. Настя категорически отказалась облачаться в Артемкины обноски, которые к тому же явно были ей малы..

— Брось капризничать, — уговаривал ее отец Климент. — Тебе сейчас нужно не о красоте думать, а о здоровье. Ты ж зубами стучишь. У нас чистое все, на той неделе стирали.

Настя лишь мотала головой. Артемка разглядывал Настю с интересом и без свойственного ему страха перед чужаками.

— Пло-ха! — строго проговорил он и погрозил ей пальцем.

Настя невольно улыбнулась.

— Хоть верхнюю одежду скинь и в одеяло сухое закутайся, — предложил отец Климент. — Заверни вокруг себя, как в Индии носят. Мы отвернемся пока.

Завернуться в одеяло Настя согласилась.

— Завтра ваши вещи в деревню отнесем, там и постираем, — пообещал отец Климент. — Здесь все равно не высохнет — сыро. Вам от простуды нужно святой воды выпить.

— А чаю нет? — спросила Настя.

— Чаю нет. Но святая вода лучше чая помогает.

Святую воду он держал в изголовье в пластиковой

баклажке. Услышав знакомые слова, Артемка схватил баклажку и, дружелюбно мыча, протянул Насте. Настя поблагодарила и вежливо сделала пару глотков. Я не стал пить: пока мы пробирались к церкви, я промерз до костей и никак не мог согреться.

Покончив с профилактикой простуды, отец Климент занялся моей головой. Он размотал бинты и, светя фонариком, осмотрел раны.

— Зашивать нужно, — заключил он озабоченно. — Причем срочно.

— Здесь есть врач? — встревожилась Настя.

— Одна врачиха на три деревни, — ответил отец Климент. — В Спиридоновке. Восемь километров туда шлепать.

— Восемь километров?!

— Можно, конечно, у Николая лошадь попросить, только это по-любому до утра ждать придется. Да и кляча там такая, что пешком быстрее будет. В общем, придется тебе его штопать.

— Мне?! — перепугалась Настя.

— А чего ты шарахаешься? Леску тонкую найдем, есть у нас, иголка тоже имеется...

— Я крови не переношу!

— А ты о ней не думай. Шей, как тряпку шьешь.

— Я не умею!!

— Шить не умеешь? Сроду не поверю, чтоб девушка шить не умела! Ты думаешь, спиридоновская врачиха больше тебя в этом деле соображает? Да она от всех болезней аспирин дает...

— Нет, нет, я не смогу, — повторяла Настя в ужасе.

— Сам зашьешь? — вмешался я.

Отец Климент с сомнением поглядел на свои ручищи.

— Вообще-то я как бы по другой части, — проговорил он неуверенно.

— Кому-то все равно надо, — настаивал я.

— Тоже верно.

— А вдруг вы занесете инфекцию? — воскликнула Настя. — Начнется заражение.

— А вот насчет этой ерунды не переживай, — заверил ее отец Климент. — Мы святой водой все промоем, от нее микробы мигом дохнут.

— Святой водой?!

— Святой водой лучше всего! — подтвердил отец Климент. — Микробы — это что? Те же демоны, только маленькие. Ну, ладно, ладно, не шуми, потом еще и зеленкой смажем. Беда с вами, маловерами. Хорошо хоть зеленка имеется, верно, Артемка? Ну, давай, брат, ищи ножницы.

— Ножницы зачем? — спросил я.

— Стричь тебя будем, — ответил отец Климент. — Только сперва помолимся.

Он подошел к самодельному перекошенному аналою перед иконами и открыл старый обтрепанный каноник. Молитвы он читал не скороговоркой, как церковные чтецы во время служб, а вдумчиво и серьезно, порой спотыкаясь на церковнославянских оборотах. Держась левой рукой за его рясу, Артемка крестился и кланялся за ним следом. Закончив молитвы, отец Климент закрыл книгу.

— Будем сейчас в доктора играть, дяде голову чинить, — объяснил он Артемке. — Тебе самое главное доверим — фонарик держать.

Он передал фонарик Артемке, показав, как именно надо светить. В отличие от Насти, Артемку кровь не пугала, он разглядывал мои травмы с любопытством.

— Пло-ха, — сказал он и погрозил мне пальцем.

— Конечно, плохо, — подтвердил отец Климент. — А мы будем дяде делать хорошо. Только не дергай рукой, ровно свети, чтоб я дяде ненароком ухо к носу не пришил.

Отец Климент выстриг мне макушку, потом достал откуда-то огромную почерневшую иглу и прокалил ее над огнем спички. Леску он снял с удочки, окунул в святую воду, взглянул на Настю, неодобрительно крякнул и протер зеленкой.

— Ну, с Богом, — вздохнул он, закончив приготовления. — Настена, а ты что бледная? Не тебя ж зашивать будем. Улыбнись, сестренка, а то ты мне пациента напугаешь. Он и так весь трясется, еще сбежит со страху.

— Шей, шутник, — проворчал я.

— Святой водички попьешь? — предложил отец Климент. — Заместо наркоза?

— Обойдусь.

После первого стежка я взвыл.

— Больно? — спросил отец Климент.

— А сам как думаешь? — ответил я сердито.

— Ты кричи, если хочешь, — разрешил он.

— Не хочу, — огрызнулся я.

Пока он зашивал макушку, мне удавалось обходиться сдавленным мычанием. Настя не сводила с меня глаз, полных слез и сострадания.

— С башкой закончили! — объявил отец Климент, завязывая леску и обкусывая концы. — Как новая. Можно опять пробивать. Теперь только бровь осталась.

— Бровь? — переспросил я.

— А куда деваться? Она вон до кости расползлась.

— Дай святой водички, — попросил я, преодолевая нервную дрожь.

Возможно, святая вода и являлась прекрасным дезинфицирующим средством, но в качестве анестетика она никуда не годилась. Гулкие своды святого места огласились моими неподобающими речитативами.

— Ты че разорался-то? — корил меня отец Климент. — Терпи, мухач, полутяжем будешь.

Наконец, все было позади. Отец Климент с удовлетворением меня осмотрел.

— Другое дело! — заметил он, заново бинтуя мне голову. — Красавец, хоть женись.

Я заглянул в осколок зеркала и подумал, что желающих выйти замуж за обладателя такой рожи найдется немного. Отец Климент встал и разогнул спину.

— Долго возились, — проговорил он. — Уж начало седьмого. Зато дождик, кажись, закончился, может, днем и солнышко выглянет, три дня его не было. Вы отдыхайте, а я за ребят за наших помолюсь, чтоб души их Господь упокоил.

Я лег на матрас, сжав зубы, стараясь не замечать пульсирующей боли.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила Настя.

— Нет, спасибо.

Настя села неподалеку, завернувшись в одеяло до подбородка. Вид у нее был печальный. Отец Климент отошел к аналою и принялся листать канонник.

— Пойдем, Артемка, помолимся, — позвал он.

Но на сей раз Артемка не последовал за ним. Он подошел к Насте, сунул ей кусок картона со своими каракулями и что-то промычал.

— Я не понимаю, — виновато улыбнулась Настя.

Отец Климент обернулся к ним.

— Он хочет, чтоб ты ему нарисовала что-нибудь, — пояснил он. — Он и ко мне пристает, да я не умею. Артемка, как она тебе в темноте рисовать будет? — чуть повысил он голос. — Дождись, пока рассветет.

Но Артемка не хотел ждать, он мычал и теребил Настю.

— У нас ведь и карандашей нет, ты все сгрыз, — увещевал его отец Климент.

— Погодите, у меня есть, — спохватилась Настя.

Порывшись в сумке, она достала яркий розовый фломастер и протянула Артемке. Тот с радостным урчанием зажал его в кулак и тут же принялся яростно чертить им по картонке. Настя мягко его остановила.

— Давай вместе. Я буду тебе помогать...

Водя его рукой, она принялась рисовать.

— Смотри, вот цветок. Похоже? А это — дерево. Вот ветви, вот листочки. А это кошка. Давай ей хвост сделаем большой и пушистый.

Артемка восторженно булькал.

— Ловко у тебя получается, — похвалил отец Климент, наблюдавший за ними. — Ладно, вы рисуйте, а я своим делом займусь.

Он углубился в чтение молитв. Некоторое время слышались его негромкий монотонный голос, шепот Насти, что-то объяснявшей Артемке, и его радостные взвизги. Потом Артемка, не выпуская фломастера, поднялся и потянул Настю внутрь храма. Придерживая одеяло, она последовала за ним. Артемка остановился возле отца Климента и показал на фреску с тонким печальным ликом Божьей Матери.

— Бог! — важно сказал Артемка Насте.

— Не Бог, а Богородица, — поправил отец Климент, перекрестившись. — Сколько раз тебе повторять.

Артемка еще раз посмотрел на фреску, потом на него, потом на Настю.

— Мам-ма, — выговорил он.

Отец Климент оторопел.

— Господи! — пробормотал он. — Богородицу мамой назвал!

И он вновь перекрестился.

— Мам-ма, — гордо повторил Артемка.

***

Позже, когда рассвело, отец Климент накинул поверх рясы ватник.

— Мы с Артемкой в деревню двинем, — сказал он. — Дров Алевтине наколем, одежду вашу простирнем, заодно еды вам какой-нибудь сообразим. А вы поспите, если получится.

Они ушли, и мы с Настей остались одни. Я лежал на спине, сложив руки на груди, прикрыв глаза и стараясь не двигаться, чтобы не будить боль. В полумраке надо мной парила сострадательная Богородица, и тусклая лампада освещала суровый лик Спасителя. Было тихо, лишь снаружи изредка доносились непривычные чужие звуки. Настя, накрыв меня одеялами, села рядом, обхватив колени и уткнув в них подбородок. Я чувствовал на себе ее взгляд, полный заботы и тревоги. Мне хотелось сказать ей что-то теплое, благодарное, но у меня не было сил, я как-то ужасно устал.

Постепенно я согрелся, боль отступила, ее сменило полузабытье. На волнах жара, как на подушках, я медленно поднимался вверх, выше и выше, в белесый, разреженный воздух, начинал там задыхаться, судорожно ловил ртом кислород и вдруг проваливался вниз, в темноту. Я падал на жесткий, холодный, мокрый асфальт, хотел встать и не мог. Я валялся под мелким злым дождем, а рядом лежал расстрелянный Бык. Моя голова упирались в колесо автомобиля, где Хромой и Теща плавали в собственной крови, как консервы в томате. И Бык, и Теща, и Хромой были мертвы, их уже не было здесь, а я еще оставался. Но я не хотел. Я не хотел здесь быть. Я хотел к ним, в смерть.

«Господи! — думал я. — Зачем ты дал мне жизнь? Чего ты ожидал от меня? Добра? Я не служил добру. Я служил тем, кто грабил и убивал за деньги. Я делал зло, потому что боялся показаться слабым и потому что зло легче творить, чем добро. Я ломал чужие судьбы, придумывал, как обокрасть государство, спал со шлюхами, лгал, предавал, бил. У меня нет семьи и нет друзей. Мой сын называет отцом постороннего человека. Я никому не помог и никого не спас. Меня разыскивает милиция и бандиты.

Я не оправдал твоих надежд. Мне больно и стыдно. Не прощай меня. Я знаю, ты милосерд, но я прошу тебя, не прощай. Размажь меня кровавым ошметком по тротуару или брось подыхать здесь, на полу, в забытой тобой церкви. Только возьми из этого мира, который ты любишь и прощаешь, а я презираю. Я не приму его законов. Я не смирюсь, Господи, ты же знаешь, я не смирюсь».

Мне мерещилось дуло пистолета, направленное мне в грудь. Я видел вспышку и летевшую в меня пулю. И мое сердце, полное тоски и отчаяния, вырывалось из груди, летело навстречу пуле, сталкивалось с ней и разбивалось вдребезги, как стеклянная игрушка. Я испытывал мгновенное счастье оттого, что все кончено. А затем кошмар повторялся.

* * *

Вечером сокамерники Храповицкого устраивались перед телевизором. Смотрели в основном новости и развлекательную программу, в которой выступали эстрадные юмористы. Во время этих вечерних сеансов Серега предавался любимому занятию — изводил Мишаню.

— Боюся я за тебя, Мишаня, — вздыхал Серега. — Как ты в зону поднимешься? Зачморит тебя братва!

— За что же меня чморить? — пугался Мишаня.

— Ниче себе, он еще спрашивает! Да взять одно только, что женка твоя с Обрубком живет.

— Ни с кем она не живет!

— Живет, живет, сам знаешь.

— Не живет! — кричал Мишаня в отчаянии.

— Тише вы! — шикал на них Паша, неповоротливый бугай, попавший в камеру за нанесение тяжких увечий. И новости, и юмористическую передачу Паша смотрел серьезно и вдумчиво, без улыбки, пытаясь вникнуть в содержание.

— Не мешай людям, — переадресовал Серега Мишане Пашин упрек. Выждав секунду и понизив голос, он продолжил: — А почему ж тогда от нее такие сидора здоровые пропускают? Ни от кого столько хавчика не принимают, всем запрещают, а ей разрешают.

— Всем разрешают! Просто она меня любит!

— А нас, значит, по-твоему, никто не любит?! Вот это залепил! — Серега с напускным возмущением оглядывался на товарищей по камере. — Слышь, как он нас обозвал?! Мне даже повторить неудобняк.

— Никого я не обзывал! — оправдывался Мишаня.

— Как не обзывал?! Ты ж велел нам самим себя любить! Кто сам себя любит — как называется, а? Скажи!

— Я не велел!

— А дачки почему тогда сам жрешь, ни с кем не делишься?

— Я делюсь. Просто мне много надо! Я ж большой.

— Ты большой, а мы, получается, карлики, что ли? Парни, опять на нас поклеп! Ты, Мишаня, следи за базаром! За такие слова отвечать надо!

— Я не говорил про карликов!

— Говорил, говорил, все слышали! Думаешь, если у тебя жена с Обрубком живет, тебе все можно? Вот мы зашлем маляву на зону, как ты на тюрьме беспредельни-чал: и гнобил нас, и опустить норовил, и жрал все подряд втихую, покамест мы голодали. Ох, и устроят тебе за это прописку!

— Я не гнобил! — протестовал Мишаня, чуть не плача.

...Федеральные новости закончились, начался местный блок. На экране появились хорошо знакомые Храповицкому должностные лица: депутаты, чиновники, директора. Еще несколько недель назад они толпились в его приемной, льстили ему и пытались подружиться. Сейчас они давали интервью журналистам, а он торчал в вонючей камере, слушая глупые шутки Сереги.

— Либо в шныри определят, либо чертом сделают, — пророчил Серега Мишане.

— Или вообще опетушат, — прибавил кто-то.

— Черт не лучше петуха! — авторитетно возразил Се-рега.

— На зоне просто так не опускают! — слезно воскликнул Мишаня.

— Других не опускают, а тебя опустят, — пообещал Серега.

— Дайте ж поглядеть! — сердито прикрикнул Паша.

— Молчу, — отозвался Серега и демонстративно зажал себе рот обеими руками.

Мишаня некоторое время мрачно сопел, уставившись в пол и глотая слезы, затем поднялся и протопал за ширму, отгораживающую парашу.

— Ты только там чего лишнего не наделай! — напутствовал его Серега.

«...Банковский мир Уральска ожидают серьезные перемены, — телеведущая сделала многозначительную паузу и интригующе улыбнулась. — Как нам только что стало известно, руководитель "Нефтебанка" Николай Лисецкий готовится покинуть свое нынешнее место работы и возглавить банк "Потенциал". — На экране появился пухлый Николаша, снятый на каком-то торжестве рядом с отцом, затем пару Лисецких сменила бородатая физиономия Гозданкера. — Что касается нынешнего президента "Потенциала" Ефима Гозданкера, то он, вероятно, займет место в совете директоров. Получить комментарии непосредственных участников нам пока не удалось...»

У Храповицкого потемнело в глазах. Новость была как удар ножа. Губернатор забирал Николашу из «Нефтебанка»! Это могло означать только одно: Храповицкого слили. Лисецкий сдал его, разменял в какой-то игре. Шансов выкарабкаться не было. Конец.

— А где Мишаня? — спохватился Серега.

Никто ему не ответил.

— Мишаня! — позвал он. — Ты че застрял? Иди сюда, без тебя скучно.

— Тише ори, — сказал Паша.

— Мишаня, — повторил Серега. — Ты че, обделался?

И тут из-за ширмы появился Мишаня, бледный, как

мел, с расширенными глазами и остановившимся взглядом. Рукава его байковой рубашки были задраны, а толстые белые запястья сплошь исполосованы бритвой. Из распоротых вен хлестала кровь.

Все оторопели. Серега вскочил на ноги.

— Ты че уделал, дурень?! — заорал он.

— Я, кажись, вскрылся! — пробормотал Мишаня. Он сам до конца не верил в то, что натворил.

— Мать честная! — ахнул кто-то. — Надо вохру звать!

Паша оторвался от телевизора и хмуро оглядел полуобморочного Мишаню, который от страха и потери крови пошатывался.

— Обождите маленько, — сказал он. — Щас передача закончится, тогда и зовите...

— Да он же кровью истекет! — воскликнул Серега, сам перепуганный.

— Не истекет, — возразил Паша и опять отвернулся к телевизору. — Вы его покамесь замотайте чем-нибудь.

Это Мишаню доконало. Он шагнул к двери и забарабанил в нее кулаками, оставляя красные следы и разбрызгивая кровь во все стороны.

— Помогите! — кричал он. — На помощь! Человек умирает!

— Блин горелый, — выругался Паша. — Щас начнется!

В камеру ворвалась охрана. Окровавленного Мишаню, подхватив, потащили в лазарет, а остальным устроили жестокий шмон. Шарили допоздна, перевернули вверх дном всю камеру. Искали бритву, которой резался Мишаня, и, как водится, нашли массу недозволенных предметов, от самодельных игральных карт до пакетика с марихуаной, который кто-то хлебным мякишем приклеил под шконку. В суматохе конфисковали и вещи, совершенно безобидные: у Храповицкого зачем-то отняли записную книжку в кожаном переплете.

После отбоя в камере царило подавленное молчание.

— Еще и прогулки завтра лишат, — мрачно предрек кто-то.

— У одного дурака мозгов нет, а загрузили всех!

— Слышь, а давай в отместку сожрем, че там у него осталось, — вдруг предложил Серега.

Это заманчивое предложение не встретило, однако, единодушного одобрения.

— А если он вернется из лазарета? — засомневался кто-то.

— А если он там загнется, тогда что? — возразил Се-рега. — Добру пропадать?

— А че там у него есть? — заинтересовался Паша.

Серега соскользнул вниз и вытащил из-под Мишаниной шконки объемистый целлофановый мешок с продуктами.

— Гляди, сколько жратвы! Налетай, парни!

Через минуту отовсюду неслось чавканье, арестанты поедали Мишанину снедь. Храповицкий лежал на нарах, неотвязно думая о том, что он услышал в новостях. На него тяжелой глыбой наваливался страх — страх, что он останется здесь навсегда, преданный всеми. Останется с этими голодными крысами, готовыми сожрать его, чужака, при первой же возможности.

* * *

Лисецкие в халатах и домашних шлепанцах сидели вечером у себя на кухне, пили чай для похудения и, зевая, смотрели вечерние новости. Они никак не могли прийти в себя после перелетов и смены часовых поясов.

— Ничего не соображаю, — пожаловалась Елена. — Туман какой-то в голове. Может, спать лечь?

— Рано еще, — возразил Лисецкий. — Восемь часов только. Если я сейчас лягу, то ночью вскочу. Надо хотя бы до десяти дотерпеть.

И тут в дверь позвонили.

— Кого это принесло? — удивился Лисецкий. Губернаторская резиденция находилась под круглосуточным наблюдением милиции, посторонние сюда попасть не могли.

Лисецкий прошлепал в коридор и нажал кнопку домофона. На пороге нетерпеливо топтался всклокоченный Ефим Гозданкер, лицо его было трагичным. Лисецкий отшатнулся, неприятно пораженный.

— Это Ефим! — шепотом сообщил он жене. — Как его сюда пустили?

— Да он сюда как к себе домой бегает, — отозвалась Елена, недолюбливавшая Гозданкера. — Ты же его и привадил. Милиция его нашим родственником считает.

Гозданкер вновь позвонил, на сей раз настойчивее.

— Не буду открывать, — решил Лисецкий.

Гозданкер принялся звонить еще и еще.

— Он сейчас ногами колотить начнет, — заметила Елена. — Лучше открой и объясни ему, что не надо являться к губернатору без приглашения. Это неприлично.

Лисецкий приоткрыл дверь.

— Что тебе надо, Ефим? — раздраженно спросил он.

— Я хочу посмотреть тебе в глаза! — выкрикнул Гозданкер запальчиво.

— Посмотрел — теперь иди домой! — огрызнулся Лисецкий и собирался захлопнуть дверь. Но было поздно: Гозданкер уже протиснулся внутрь, правда, не совсем, а лишь наполовину, так что губернатор придавил его поперек живота. Некоторое время они, пыхтя, боролись.

— Ты зачем пришел, Ефим? — сердился губернатор.

— Посмотреть тебе в глаза! — с надрывом повторил Гозданкер, пытаясь пролезть.

Этот упрямый пафос окончательно разозлил Лисецкого. Он свирепо вытаращился на Гозданкера.

— На, смотри!

Однако Ефим не стал этого делать. Воспользовавшись тем, что Лисецкий ослабил напор, он прорвался в дом и проскочил на кухню. Теперь его было не вытолкать.

— Ленка! — закричал губернатор жене. — Звони в милицию! Чем они там занимаются? Почему на меня прямо в доме хулиганы нападают!

— Ты не имеешь права меня выгонять! Ты обязан со мной объясниться! — пытался перекричать его Гозданкер.

— Я не хочу с тобой объясняться! Ленка, ты будешь звонить или нет?

— Конечно нет, — фыркнула Елена. — Что я, дура, что ли? Хочешь позориться — сам звони. И перестаньте орать, оба!

Лисецкий мрачно посмотрел на Ефима.

— Объясняйся, — скомандовал он.

Гозданкер уселся за стол и уперся в него локтями.

— Как ты мог так поступить со мной?! — вновь драматически вопросил он.

— Ты о чем? — Лисецкий сделал вид, что не понимает.

— Ты еще спрашиваешь?! Николаша сегодня вытолкал меня из моего собственного кабинета! Николаша! Меня! Из кабинета! На виду у всех! Я никогда не переживал такого стыда! Я носил его на руках, а он вышвырнул меня на улицу, как собаку!

— Насчет собаки не знаю, а насчет рук — не выдумывай, — вмешалась Елена, со стуком ставя перед Гозданке-ром чашку с чаем и подвигая ему подаренные кем-то российские конфеты, которых она не ела. — Маленьких детей ты всегда терпеть не мог и на руки их не брал, боялся, что костюм обмочат.

— Да у него в ту пору, поди, и костюма не было, — ядовито заметил Лисецкий. — Костюмы он начал покупать, когда я его на работу взял.

— Что-то же у него было, — пожала плечами Елена. — Трико хотя бы, не голый же он к нам приходил.

— Николаша ввалился ко мне в кабинет прямо во время совещания, — игнорируя их сарказм, продолжал изливать свои жалобы Гозданкер. — И во всеуслышание объявил, что руководить банком отныне будет он! Вы представляете, что началось? Людям плохо сделалось! Целый день никто работать не мог. А Николаша...

— Оставь в покое Николашу! — перебил Лисецкий. — Он тут вообще ни при чем. Он выполнял волю акционеров.

— Каких акционеров?! Их всего трое, акционеров-то: ты, я и Либерман!

— Вот он нашу волю и выполнял.

— Я не просил выкидывать меня из моего банка!

— Это не твой банк. У тебя в нем только семь процентов, да и то благодаря тому, что я их тебе подарил.

— Я его создал из ничего, из пустого места!

— Его создал я, и не из пустого места, а из областного бюджета. Все знают, что это банк областной администрации, поэтому с ним и работают.

— Я батрачил на тебя все эти годы, это теперь не в счет?

— Ты батрачил?! Ты сидел в роскошном кабинете, катался на «мерседесах», открывал пинком любые двери, распоряжался моими деньгами, как хотел, и это ты называешь «батрачил»? Имей совесть, Ефим. Ты еще несколько лет назад мухоморы выращивал и на рынке продавал, а я уже был губернатором. А сейчас ты богатый человек, миллионер, у тебя семья за границей живет. Чем врываться ко мне и скандалы устраивать, скажи лучше спасибо за все, что я для тебя сделал. Кстати, я мог бы назначить ревизию и выяснить, сколько ты у меня украл. Но я не назначаю...

— За все эти годы я не взял ни одной лишней копейки!

— Ой, правда? — отозвалась Елена. — Как это мило. Все воруют, а Ефим — нет. Никогда бы не подумала.

Гозданкер поднялся.

— Вы считаете, что помогаете Николаше? — возвысил он дрожащий голос. — Да вы его губите! Убиваете.

— А вот эту тему на месте некоторых я бы трогать не стала, — парировала Елена.

Это был явный намек на недавнюю гибель Владика Гозданкера, которую некоторые связывали с деятельностью самого Ефима. Намек, надо признать, довольно жестокий. Ефим был больно задет, на глазах у него выступили слезы.

— Это бесчеловечно, — проговорил он. — Бесчеловечно.

Лисецкий посмотрел в его обиженное лицо с трясущимися губами и испытал внутреннее удовольствие.

— Ну зачем ты такие слова говоришь, — проговорил он. — Что значит бесчеловечно? Мы с тобой политикой занимаемся, а не благотворительностью. Политика — это вещь такая... Бесчеловечная...

* * *

Отец Климент вернулся после полудня, нагруженный узлами и необычайно довольный. Артемка, ковыляя рядом, тоже волочил тяжелый бидон.

— Вот одежда ваша, уже постиранная, — сообщил отец Климент. — Прям у печки ее посушили. Брюки, правда, малость прожгли, не доглядели, но Алевтина заштопала. Издали незаметно.

Пока Настя переодевалась, он развернул другой узел, в котором была большая кастрюля и термос.

— Тут Алевтина картошки с грибами и с лучком потушила, — объявил он. — А в термосе суп. Тебе сейчас горячее самое то, да и Настене не помешает. По всей деревне этот термос искали, у Ильиничны нашелся. Картошку-то мы в кастрюлю да ватником завернули, а суп как нести? Остынет. Налетайте. На нас с Артемкой не смотрите, мы в деревне поели. Артемка, ставь сюда бидон. Тут соленья всякие: огурцы там, помидоры. Давайте наворачивайте.

— Спасибо, — равнодушно произнес я, не поворачивая головы.

Отец Климент решил, что я не расслышал или не так понял.

— Ты садись ешь, пока горячее.

— Я потом поем, позже. Сейчас не хочу, извини.

Он был уязвлен до глубины души. Хмурясь и кусая губы, он повернулся к Насте.

— Настена, бери ложку, двигайся сюда.

— Я лучше тоже потом, — ответила Настя извиняющимся тоном. Чувствовалось, что ей неловко ему отказывать, она его робела.

— Кому лучше-то?

— Мы действительно не очень голодны, — торопливо проговорила Настя. — То есть я себя имею в виду... — она сбилась и не закончила.

Отец Климент насупился еще больше.

— Ну вот! — с досадой проговорил он. — Мы с Артем-кой старались, горячее им тащили, всю деревню из-за этого термоса на ноги подняли, а им не надо!

Кажется, он хотел прибавить что-то покрепче, но удержался, молча вышел наружу и вскоре оттуда донесся сердитый стук молотка. Вернулся он часа через два и, обнаружив еду нетронутой, совсем помрачнел.

— Ты почему не ешь?! — приступил он ко мне.

— Не хочу.

— А ты через «не хочу»!

— Послушай, — проговорил я как можно мягче, — я благодарен тебе за все, мне жаль, что причиняю столько хлопот, мне совсем не хочется быть невежливым, но, пожалуйста, нельзя ли сейчас оставить меня в покое?

Он обиделся еще больше.

— А ты? — повернулся он к Насте.

— Я пообедаю, — пролепетала она. — Честное слово. Вечером...

— Да ты умрешь до вечера! — предрек он. — Ты на себя погляди — в чем душа держится?

Настя лишь виновато хлопала глазами. Отец Климент опустился на ящик и в упор посмотрел мне в лицо.

— Значит, ты голодовку объявил? — обвинительным тоном сказал он.

Я не ответил.

— Я к тебе обращаюсь.

— Я не хочу, — повторил я устало.

— Врешь, — отрезал отец Климент. — Ты что-то другое задумал! Я же вижу.

Я снова не ответил.

— Ты часом не помирать собрался, а? Извести себя решил? — допытывался он. — Да ты не стесняйся, честно говори. Мне можно — я ж монах. Жить надоело? Плохо тут, да? Ну давай ступай себе с Богом. Дело хорошее. Мы тебя и исповедуем здесь, и причастим. Вот только девчонку ты зачем мучаешь? Или ты ее за собой решил затянуть? Она вон, бедная, на тебя глядя, тоже голодает.

— Я не голодаю! — запротестовала Настя.

— Бегает за ним, переживает, — продолжал отец Климент, будто не слыша, — а ему плевать. Ему на всех плевать, он только о себе и заботится. Эгоист. Разлегся с дырявой башкой, ручки сложил и в потолок уставился. Вроде как он уже не жилец. Фарисей — вот ты кто. Наглец! Мухач, одно слово. Вышел, попрыгал два раунда — и спекся. Сдох. Ни к чему не способен: ни стерпеть, ни ударить. Обиделся на весь мир, что кто-то ему в глаз заехал и черепушку пробил. Мамочка, мне больно! Пожалей меня! Ты, кстати, удавиться не думал? А почему нет? Давай, удавись, как Иуда.

— Перестаньте! — воскликнула Настя. — Что вы такое говорите?!

— Молчи, — цыкнул на нее отец Климент. — Глянь на него! Вылитый Иуда! И бровь разбитая.

— Зашитая, — поправил я, еле сдерживаясь. — Ты сам зашил.

— Он не Иуда! — твердила Настя.

— Иуда, Иуда, — заверил отец Климент. — Иуда тоже гордый был. Гордые они только о себе и думают. А после в петлю лезут.

— А вы сами кто? — беспомощно упрекнула его Настя. — Напали на больного человека!

— А я как Антоний Великий, — скромно ответил отец Климент. — То есть я, конечно, себя с ним не ровняю, — поправился он. — Он великий святой, а я грешник, ленивый, нерадивый, прекословный, окаянный, вор, пьяница, стяжатель, блудник, прелюбодей, малакия... все в таком роде. Короче, есть у меня недостатки, я не отрицаю, но я со святого Антония пример беру. Я с демонами воюю. Знаешь, как они его метелили? Он на утро иной раз встать не мог — весь в синяках, в кровищи. Ты прочитай его житие, сама убедишься. А все одно бился. Так и я стараюсь. Их много, я один. Окружат меня, зажмут в углу и давай месить! В печень, в голову, в голову, в печень! Раз — по корпусу и обратно — в голову. Со всех сторон, спасу нет! А я перекрываюсь, блоки ставлю и терплю. На каждый удар выдыхаю и повторяю про себя: «Господи, помилуй мя грешного! Господи, не остави мене! Господи, не введи мене в напасть! Дай сил не упасть. Мне только до гонга продержаться. А уж после перерыва я их по одному переловлю и рвать буду!»

— Какой ты смиренный, — похвалил я.

Эта реплика почему-то совсем рассердила отца Климента. Он взвился.

— Не будь я монахом, знаешь, что я с тобой бы сделал? Взял бы да выпорол, чтоб дурь из тебя вышла. Перед девчонкой героя из себя строить каждый может, а ты со мной пободайся! Что? Страшно? Эх, скажи спасибо, что позорить тебя не хочу.

— Спасибо, — сказал я.

— Оставьте его в покое! — повысила голос Настя.

Артемка, не вполне понимая, что происходит, переводил тревожный взгляд с отца Климента на Настю.

— Значит, так, — решил отец Климент. — Выбирай одно из двух: или ты садишься и ешь как человек, или я в тебя насильно эту картоху затолкаю!

— Отвяжись.

Отец Климент поднялся и угрожающе распрямился. Настя метнулась ему наперерез. Он сделал нетерпеливое движение, желая ее отстранить, но, не рассчитав своей силы, шибанул так, что она, потеряв равновесие, упала. И тут раздался пронзительный визг. Артемка, сидя на корточках, смотрел на них из угла расширенными глазами и верещал, как раненный зверек. Отец Климент перепугался:

— Артемка, да ты что? Я ж нечаянно, братишка. Я не хотел ей больно делать. Настена, не зашиблась? Ты прости, родная! Скажи ему! Я ж ее тоже люблю, братишка. Ты не так понял.

Он шагнул к Артемке, но тот на четвереньках быстро подбежал к Насте, обхватил ее обеими руками, зарылся лицом в ее колени и разрыдался. Отец Климент совсем переполошился.

— Артемка, — взывал он в отчаянии. — Братишка, да что на тебя нашло?

— Все хорошо, — уговаривала Настя мальчика, гладя его по голове. — Мне совсем не больно, мы же просто играли.

— Мам-ма, — всхлипывал Артемка, крепче прижимаясь к ней. — Мам-ма.

Я взглянул на них, потом на отца Климента. Огромный и беспомощный, он топтался на месте, не зная, что предпринять, и, казалось, сам готов был расплакаться. Мне сделалось бесконечно стыдно за свое глупое упрямство, из которого все случилось. Я подошел к ним.

— Прости меня, — сказал я отцу Клименту. И повторил, обращаясь к Насте: — Вы тоже простите.

— Вам не за что извиняться, — возразила Настя. — Это все из-за меня, такая неуклюжая.

— То-то причем, — сокрушенно отозвался отец Климент. — Моя вина. Развеличался, дурак окаянный, раз-горделся, а бесы не дремлют. Цоп — и уже тащут!

Слыша перемену во всеобщем настроении, Артемка, не отпуская Настю, осторожно оглянулся, все еще всхлипывая.

— Прав ты во всем, брат, — покаянно проговорил ему отец Климент, — а я обратно по нулям сработал. Каждый раз, блин, одно и то же: смиряешь себя, смиряешь, вроде уже крылья растут, десять секунд до победы! Только воспаришь, и на тебе! Правый навстречу! Брык с копыт. Подловили, бесы! Опять поражение. Вставай, отец Климент, монах недостойный, иди каноны читай! И все по новой!

Я положил руку на его мощное поникшее плечо.

— Мы их с тобой потом по одному переловим, — заверил я. — Сначала моих, потом твоих, и всех порвем. Только давай поедим, а то я проголодался.

Ночью мне приснилось, как жена уходит от меня к своему майору, забрав сына, которому тогда не было и пяти лет. Перед нашим домом стоит старая «шестерка», в которую моя охрана грузит чемоданы, нахохленный майор сидит за рулем, боясь оглянуться в мою сторону. Потом жена с моим мальчишкой садятся сзади, мальчуган непоседливо крутится на сиденье и весело машет мне рукой. Он не понимает, что это навсегда. От пронизывающего чувства утраты я плакал во сне так, как не плакал с детства.

На следующий день, в субботу, отец Климент вновь спозаранку ушел в деревню, прихватив с собой Артемку, но на сей раз скоро вернулся.

— Вставай, — скомандовал он мне. — Ехать надо.

— Куда?

— В Москву.

— Зачем?

— После объясню, собирайся.

Я послушно вылез из вороха тряпья и пошел за пиджаком, висевшим на гвозде у входа.

— Погоди, — вдруг остановил он меня. — Так не годится. С такой рожей, как у тебя, далеко не уедешь. Подбитый, опухший, небритый, весь в бинтах. Первый же мент у тебя документы потребует, а их нет! Ну-ка, примерь мою рясу!

— Твою рясу? Зачем?

— Про монаха плохо не подумают!

— Да я в ней утону!

— Мы ее подвяжем. Да быстрей же, нам еще час целый до электрички плюхать!

— А ты?

— Мне и подрясника хватит. Вон веревкой подпояшусь, какая разница!

Ряса была необъятной. Отец Климент закатал мне рукава, подтянул подол и завязал пояс. Оглядев меня, он кивком выразил свое удовлетворение.

— Сойдет. Голову скуфьей прикрой, — он протянул мне мягкую черную шапку. — На брови надвинь. Настена, ты готова? Скорей, а то дед Павел уже ждет!

Дед Павел, любопытный, словоохотливый старик в продранном ватнике, уже запряг в телегу старую белую кобылу в пергаментных пятнах. Видимо, ему до смерти хотелось знать, каким ветром занесло нас с Настей в их деревню, из какого я монастыря, почему путешествую с молодой девушкой и за что меня столь жестоко били: за грехи или просто так? По дороге на станцию он пытался задавать хитрые вопросы, но отец Климент отвечал сурово и односложно, пресекая на корню праздное любопытство.

Кстати, в выборе маскировки отец Климент оказался прав: в этом отношении монашеская ряса лучше даже милицейского мундира. Русскому народу она внушает почтение, тогда как милицейский мундир — неприязнь и страх. Нашу живописную группу из двух монахов, девушки и больного мальчика неизменно пропускали вперед, в электричке уступили места, а какая-то сердобольная старушка даже пожертвовала несколько медяков. Если бы я ей сказал, что в моей сумке находится около двух миллионов долларов, она бы, наверное, не поверила.

Перед Москвой отец Климент зашептал мне на ухо.

— Я с одним парнем в десантуре служил, — его слова тонули в стуке колес, так что мне приходилось напрягаться, чтобы их разобрать. — Хороший парень, порядочный, сейчас у Коржакова в охране работает. Приезжал ко мне в монастырь в прошлом году вместе с сынишкой. Я вчера ему позвонил, спросил напрямую: можешь помочь? Он сутки взял на разведку, а сегодня говорит — привози пациента, попробуем.

Я был тронут до глубины души.

— Но ведь ты даже не знаешь, кто я!

— И знать не хочу, — возразил отец Климент. — Не монашеское дело разбирать, кто прав, кто виноват. Мы за всех молимся: и за праведных, и за грешных. Но вопрос у тебя серьезный, без поддержки не распутаешь, — это я усек.

На перроне нас встречал рослый, крупный парень в черном костюме, лопавшемся на широкой спине, и в галстуке. Из уха у него торчал наушник с вьющимся проводом. Он обнялся с отцом Климентом и пожал мне руку, игнорируя существование Насти и Артемки.

— Виталий, — представил его отец Климент. — А это Андрей.

— Я вчера доложил первому по этому вопросу, — без предисловий заговорил Виталий военным, отрывистым тоном. — Мол, есть человек из Суздаля, из монастыря, владеет секретными сведениями государственной важности. Подробности при личной встрече. Короче, как ты мне объяснил, верно?

— Все точно, — кивнул отец Климент.

Я бросил на него быстрый взгляд. В отличие от него, я не был убежден, что мои сведения представляют государственную важность.

— Имей в виду, — понизил голос Виталий, — если что не так, я с работы вылечу!

— Не вылетишь, — пообещал отец Климент. — Отвечаю.

Виталий поправил галстук и посмотрел на меня.

— Тогда поехали.

Настало время прощаться. Я крепко обнял отца Климента.

— Как мне тебя благодарить? — спросил я.

— Рано еще благодарить, — он хлопнул меня по спине так, что я пригнулся. — Как всю эту суету закончишь — приезжай. Перчатки только захвати, потаскаю тебя, хулигана, на лапах, так и быть, может, чему-то и научишься. Давай, мухач, с Богом! С Богом! А девчонку не обижай! Хорошая девчонка, редкая.

Последнего он мог и не прибавлять. Я подошел к Насте. Она взглянула мне в глаза и почему-то сразу потупилась.

Я тоже чувствовал себя неловко. Присутствие посторонних мне мешало.

— У меня к вам просьба, вернее две, — начал я довольно неуклюже. — Вот сумка, оставьте ее у себя. Если я задержусь... я имею в виду, если меня не будет долго, несколько месяцев... или больше... то вы ее откройте и возьмите себе, что найдете, ладно?

— Нет уж! Лучше возвращайтесь скорее.

Я вздохнул:

— Тогда перехожу ко второй просьбе... В общем, я подумал, что... — Я запнулся. — Короче, когда я вернусь... не могли бы вы выйти за меня замуж?

Ее глаза на мгновенье стали совсем круглыми.

— Могла бы, — серьезно ответила она и хлопнула длинными ресницами. — А вы, случайно, не знаете, когда вы вернетесь?

— Нет, — сказал я. — Честное слово, не знаю.

— Я буду ждать, — пообещала она. — Возвращайтесь, когда сможете.

* * *

У входа в вокзал в неположенном месте нагло красовался черный блестящий джип весь в антеннах, с тонированными стеклами. Водитель, в костюме, с наушником, как у Виталия, курил рядом. Заметив нас, он бросил окурок на тротуар, длинно сплюнул и полез в машину. Виталий взгромоздился рядом с ним, а я сзади.

— На базу? — спросил водитель, не дожидаясь ответа, врубил сирену и рванул с места так, что меня откинуло.

Виталий поправил зеркальце заднего обзора, чтоб лучше меня видеть, и приступил к инструктажу.

— Короче, лишнего не болтать, — строго начал он.

Я кивнул: рецепт представлялся мне бесспорным.

— Че, как, почем, никого не касается! Ясно?

Я вновь кивнул, гадая про себя, какому идиоту могли бы прийти в голову перечисленные вопросы, ответа на которые я все равно не знал.

— Если начальник охраны начнет докапываться, пошли его подальше. Всю информацию — только первому лицу. Понял?

— Понял.

— Он вчера и так не хотел меня к шефу подпускать, — ворчливо пояснил Виталий. — Сучок. За свое место дрожит. Опасается, что я его подсижу. Тут в охране свои тонкости, долго объяснять.

Мне не надо было долго объяснять бесконечные интриги охраны, которые он деликатно именовал тонкостями; я был хорошо знаком с этой темой. Мы стрелой пересекли центр, свернули с трассы, попетляли и вынырнули у высокого забора с колючей проволокой, — судя по солидной вывеске, тут размещалась спортивная база Вооруженных Сил. Солдаты на пропускном пункте, узнав машину, козырнули и распахнули перед нами массивные металлические ворота. Ухоженная территория носила следы рабского труда призывников. Мы миновали теннисные корты и остановились возле длинного двухэтажного здания.

В светлом холле на стульях томилось не менее тридцати крупных особей: некоторые в костюмах, иные в камуфляже с автоматами. От наших провинциальных охранников эти агрегаты по переработке пищевых добавок отличались размерами и, вероятно, зарплатами, но только не манерами: осмотрели меня все, но не поздоровался никто. Виталий направился к дверям из красного дерева.

— Туда нельзя, — лениво процедил один из стражей. Я догадался, что это и был начальник охраны, тот самый сучок, который опасался, что Виталий его «подсидит».

— Я по поручению шефа. Он велел сразу к нему...

— Я тебе говорю — нельзя! — отрезал начальник. — У него люди.

Виталий заколебался, не будучи уверен, отношусь ли я к числу людей. Я продвинулся вперед.

— Это хорошо, что люди, — кротко заметил я. — Всем миром и помолимся.

При этих словах все вновь уставились на меня. На широких физиономиях, не привычных к умственному труду, было написано недоумение. Пока они осмысляли мои слова, я прошел внутрь, Виталий следом. Миновав прихожую и раздевалку, мы оказались в большом бильярдном зале с диванами и креслами. Судя по обстановке, это был банно-развлекательный комплекс, вроде нашего в Уральске, только попросторнее и попроще. Обеденный стол ломился от напитков и закусок

В зале находилось лишь два человека. Мне не доводилось с ними прежде встречаться, но я узнал их с первого взгляда. Их узнал бы любой человек в России. Это были Коржаков и Березовский.

Коржаков когда-то служил в КГБ, но карьеры там не сделал. Когда Ельцин попал в опалу и был лишен чинов и званий, то к нему приставили Коржакова — офицера на вторых ролях, то ли охранником, то ли соглядатаем. И тут Коржаков повел себя неожиданно. Порвав с системой, которой служил, он открыто встал на сторону Ельцина и вскоре сделался его ближайшим помощником. Это был смелый выбор, за который ему пришлось заплатить гонениями и лишениями, зато после победы Ельцина он был вознагражден с лихвой. Формально он отвечал за безопасность президента, но на деле ему подчинялись все силовые структуры страны, приказы о назначениях на высокие кремлевские посты Ельцин подписывал лишь с визой Коржакова. Если Коржаков и не мог ставить министров по своему усмотрению, то свалить он мог любого.

Березовский, которого пресса именовала злым гением Кремля и крестным отцом российской мафии, всего несколько лет назад преподавал в институте математику и перебивался случайными заработками, оказывая помощь в написании диссертаций. Теперь его состояние по оценкам журнала «Форбс» равнялось нескольким миллиардам долларов. Он практически единолично контролировал финансы президентской администрации, отвечал за нелегальные операции Кремля, снабжал Ельцина и его близких средствами, которые он черпал из скудного государственного бюджета.

В руках этих людей была огромная власть, от них зависела судьба страны и моя судьба тоже, хотя их она, вероятно, заботила меньше всего.

* * *

Они мирно играли в русский бильярд. Вернее, играл один Коржаков. Высокий, грузный, в белом банном халате, с худыми голыми ногами, он, прихрамывая, медленно обходил стол, долго выбирал шар, прицеливался и бил. Точность его попаданий выдавала мастера. У него было продолговатое лицо с раздвоенным подбородком, редкие волосы, тяжелый нос и маленькие светлые глазки, как будто сонные. Все в нем дышало неторопливостью и размеренностью. Березовский, напротив, так и бурлил энергией. Короткий, стремительный, резкий, в черном дорогом костюме, он бегал за Коржаковым вокруг стола и, бурно жестикулируя, в чем-то убеждал. Занятый игрой, Коржаков, казалось, слушал его вполуха.

При нашем появлении Березовский скользнул по мне пустым взглядом и тут же вновь отвернулся — незнакомый монах его не заинтересовал. Коржаков кивнул, показывая, что заметил и принял к сведению, но сейчас он занят.

— Вы напрасно недооцениваете этого человека! — напористо внушал Березовский. — Когда вы спохватитесь, будет поздно. Он все подомнет под себя. Он очень опасен. Исключительно опасный негодяй! — Он погрозил пальцем в спину Коржакова.

— Ну да, — скептически хмыкнул Коржаков. — Он и с виду страшный: маленький, лысенький и вечно суетится, — монстр, одно слово. — Коржаков покосился на Березовского. — А знаешь, он чем-то на тебя похож. И фамилия тоже русская... Может, он еврей, а? Как ты думаешь?

— О господи! — закатил глаза Березовский. — Опять этот великодержавный антисемитизм! Как он мне надоел! Между прочим, Россия пропадет без евреев.

— Россия даже без русских не пропадет! — усмехнулся Коржаков, вновь склоняясь над столом. — Ничего ей не сделается.

Березовский называл Коржакова на «вы», а тот в ответ ему «тыкал», — я заметил это про себя, но еще больше меня удивила другая деталь: Коржаков был в белых мохнатых тапочках, а Березовский в черных шелковых носках. Его маленькие точеные лакированные туфли аккуратно стояли у входа, — должно быть, топтать здесь ему не позволяли.

— Если его не остановить сейчас, он пойдет как танк! — вернулся к прежней теме Березовский. — Все раздавит, все наши начинания. Его мочить надо! Без промедления! Беспощадно!

При этих словах, явно не предназначенных для посторонних ушей, Виталий втянул голову в плечи и поспешил ретироваться, неслышно ступая по ковру. Я остался стоять, натянув скуфью пониже, чтобы не было заметно бинтов.

— Кровожадный ты, Борис Абрамович, — добродушно заметил Коржаков, — и агрессивный. Как же я тебе мэра Москвы замочу? Разве что ты его сюда хитростью заманишь, а я за дверью спрячусь, он войдет, я его сразу хрясть кием по загривку! Хороший план. Только боюсь, он с тобой один сюда не поедет. Почему-то не доверяет он тебе. Я вот доверяю, а он — нет.

— Александр Васильевич, оставьте ваши шутки! — взмолился Березовский. — Я обсуждаю с вами будущее России, а вы ерничаете! На карте — судьба демократии, все, за что мы боролись! Демократию надо спасать, защищать от этого мерзавца! У вас есть тысяча способов его обезоружить.

— Так уж и тысяча? — иронически поднял бровь Коржаков.

— Миллион! — Березовский конечно же видел, что Коржаков нарочно его поддразнивает, но никак не мог попасть в нужную интонацию и поэтому горячился.

— Например?

— Например, заведите уголовное дело на его жену! Проще простого. Она уже скупила половину Москвы! Старинные особняки, исторические памятники, детские сады — гектары земли в центре! Муж продает по дешевке государственную собственность, а жена покупает. Ни в одной стране не потерпят такой наглый произвол, а у нас им все с рук сходит!

— Легко сказать — уголовное дело, — проворчал Коржаков. — Они же молчать не будут! Визг такой в прессе поднимет — ой-ой-ой! Политическая травля, сталинизм!

— А вы ее арестуйте! — с готовностью посоветовал Березовский. — Суньте в камеру. Посидит пару дней и утихнет. А Лужок договариваться прибежит. Тут мы ему и поставим свои условия.

Прежде чем ответить, Коржаков дважды обошел стол.

— Хорошая идея, — одобрил он. — Демократическая, в твоем духе. Мне, солдафону, до такого сроду не додуматься. А условия какие мы поставим, можно узнать? Все тебе отдать или мне тоже что-нибудь перепадет?

Свобода, с которой они обсуждали в моем присутствии подобные темы, меня обескураживала.

— Да я не о себе пекусь, как вы не поймете! К Лужку перебежала уже половина губернаторов. Это реальная угроза! Республики за него: Татарстан, Башкирия! Если мы потеряем региональные элиты, нам конец. Скажите, Александр Васильевич, что мы ему противопоставим?!

Коржаков, сощурясь, оценил расположение шаров.

— А мы ему свояка в центр! — объявил он.

Он положил шар в лузу и распрямился, довольный собой.

— Видал, какая тонкая резка? Деликатненько, аккуратненько, а ты сразу — в тюрьму!

Березовский только развел руками, показывая, что тон своего собеседника считает неуместным, но ничего поделать не может.

— Да ты не горюй, Борис Абрамович, — утешил его Коржаков. — Когда до драки дойдет, мы с тобой на пару кого хочешь заломаем. А если еще и батюшку в нашу компанию возьмем, — он подмигнул в мою сторону, — вообще всем конец придет. Как зовут-то?

— Андрей, — ответил я.

— Отец Андрей, значит. Вот, Борис Абрамович, считай, уже трое нас: ты, я, да отец Андрей. А Лужок — один. Мы как выйдем на него всем нашим народным ополчением: отец Андрей с хоругвями, я с кием, ты с калькулятором, он сразу сдастся. Пощады запросит, вот увидишь.

Березовский даже не улыбнулся.

— Если Лужок договорится с коммунистами, у нас нет ни одного шанса, — мрачно проговорил он, отчаявшись переубедить своего собеседника.

— Не договорится, — заверил Коржаков. — Они его вон на каждом углу обличают.

— И что из этого? Сегодня они его клянут, а завтра — поддержат. Не забывайте, что финансирует коммунистов Марик Либерман! Ему же все равно, кого обличать и с кем дружить, лишь бы это выгоду приносило. Он и с чертом соглашение подпишет, если деньгами запахнет. Для него не существует морали... Что вы на меня так смотрите, Алексей Степанович? Вы удивлены, что у меня есть принципы? Представьте себе! Или вы не знали о роли Либер-мана в коммунистической пропаганде? О, я вас умоляю! С вашей-то шпионской сетью...

— Шпионы, Борис Абрамович, это у них, а у нас разведчики. Насчет Либермана я, конечно, в курсе. Вот только не пойму, зачем ему это надо? Неужели он надеется, что коммуняки его когда-нибудь премьер-министром назначат?

— Марик не хочет быть премьер-министром, — пожал плечами Березовский. — Марик хочет отвалить. Он сам в этом не раз признавался. Но прежде он собирается выжать из страны все, что можно. Сейчас момент благоприятный — государство раздает свою собственность за бесценок. Можно под шумок нахватать активов, капитализировать бизнес, а потом скинуть его на Запад. По западным, разумеется, ценам. Природные ресурсы — очень интересная тема, Европе их не хватает. Марик намерен в ближайшие три года заработать миллиардов тридцать — сорок, и прощай немытая Россия! С такими деньгами, согласитесь, везде неплохо: и в Лондоне, и в Штатах, и на собственном острове.

— А ты Калошину об этом говорил? Он за Либерма-на горой: на каждом совещании до небес его возносит.

— Ну еще бы! Я уверен, что Либерман пообещал ему процентик со сделки, вот он и старается.

— Ты серьезно?

— Разумеется, нет. Серьезно я думаю, что он пообещал Калошину десять. Просто по большому счету, какая нам разница, за сколько нас продали.

— Борис Абрамович, а ведь это ты нам Калошина подсунул. Я помню, как ты за него в моем кабинете распекался! И порядочный он, и умный!

— Насчет его порядочности я заблуждался, каюсь. А то, что он умный, я и сейчас готов подтвердить. Потому он и готовит себе запасной аэродром. Это я дурак, в Россию деньги вкладываю, надеюсь на ее будущее. А предусмотрительные люди вроде Либермана и Калошина рисковать не любят, заранее страхуются.

Коржаков нахмурился — на сей раз слова Березовского его задели.

— Ты, кстати, креститься не надумал, Борис Абрамович? — вдруг спросил он.

— Я? Нет. Зачем мне? Патриархия и так со мной работает, а на крещенье в прорубь нырять — спасибо, увольте. Пусть Лужок этим развлекается.

— Ну, раз ты креститься не собираешься, то дай я с божьим человеком переговорю. А то давно уже ждет.

Березовский собирался что-то добавить, но, вероятно, решил, что на сегодня достаточно. Он проследовал к выходу, молча натянул свои узкие туфли, подкладывая под задник палец, и вышел, одарив меня прощальным кивком. Я только сейчас заметил, что один глаз у него был мертвым.

* * *

Теперь, когда мы остались одни, Коржаков отбросил дурашливость и посерьезнел. Озабоченно хмурясь, он выпил пива и, не обращая на меня внимания, вернулся к бильярду. Я ждал, пока он начнет разговор.

— Играешь, отец Андрей? — через некоторое время рассеянно спросил он.

— Плохо, — ответил я.

— Плохо, что плохо, — проворчал он. — Глядишь, партейку бы с тобой сгоняли, а то день прошел, а ничего путного так и не успел: все политика да политика. Вам, монахам, поди, и нельзя в бильярд резаться?

— Я не монах, — сказал я тихо.

— Что?

— Я не монах, — повторил я громче. — Обычный человек.

Он впился в меня своими маленькими глазками.

— Зачем же ты тут маскарад устраиваешь? Я, например, человек верующий. Со всем уважением к религии отношусь, монастырям помогаю. А ты рясу нацепил и меня обманываешь! — он рассердился.

— Простите, я не хотел никого обманывать, так получилось. У меня не было другой возможности сюда добраться... дело в том, что я... в розыске...

— В розыске? Час от часу не легче. Кто ж тебя ищет?

— Налоговая полиция по приказу Либермана и Калошина.

— Налоговая полиция да еще по приказу Калошина и Либермана! А ты не сочиняешь? Они, между прочим, серьезные ребята, Либерман с Калошиным, не шпана уличная, не беглые монахи. Это, кстати, не они тебе глаз подбили? Ну-ка, покажи, что там у тебя? Да снимай, снимай шапку, не стесняйся.

Я неохотно стянул скуфью, Коржаков внимательно меня оглядел.

— Хорош, — покачал он головой. — Что ж ты натворил, что такие большие дядьки на тебя взъелись?

Не дожидаясь новых вопросов, я рассказал ему всю нашу историю с самого начала. О том, как Лисецкий стравил Храповицкого с Гозданкером; как оскорбленный Гозданкер помчался в Москву, к Либерману, известному своими связями с руководством налоговой полиции. Об острой неприязни, которую вдруг почувствовал к Храповицкому генерал Лихачев, являвшийся дотоле нашим другом; о первых обысках и арестах сотрудников; о визите Храповицкого к Калошину, о том, как тот обещал помочь, а вместо этого дал санкцию на скандальный арест Храповицкого, обставленный Лихачевым с театральным эффектом. Я поведал и о собственной встрече с Калошиным и Либерманом в МИДе, на юбилее «Интеллектуальных систем», о моей неудачной попытке заступиться за Храповицкого, о ярости Калошина и о тех бесстыдных признаниях, которыми удостоил меня Либерман относительно своей роли в этом деле. Я закончил засадой в моем доме и побегом. Единственное, о чем я умолчал, — о поездке в Москву с Быком и бандитами и об их гибели, — это не относилось к делу.

Я старался не давать воли эмоциям, но порой меня, конечно, захлестывало, так что я даже немного охрип. Коржаков слушал меня мрачно.

— Поганая история, — подытожил он, когда я замолчал. — Все хороши: и ваши, уральские, и наши, московские. А самое поганое, что такая же гадость по всей стране сейчас творится! Везде воровство, грабеж, передел собственности, бандитские войны, и конца этому не видно. Повылезала нечисть из щелей, и айда бить да рвать! И откуда они только взялись на нашу голову, самозванцы эти, паразиты? Терзают страну, да еще органы в свои распри втягивают! Менты давно на простых граждан рукой махнули — выживайте как можете. Они теперь олигархам служат. Кто платит, тот и командует. Резать у них на глазах будут — не моргнут. Эхма! — горько усмехнулся он. — Ведь была же когда-то великая держава! Куда делась?! Что они с ней сотворили?!

Он сделал несколько ударов, раздраженных и неточных.

— Что молчишь? — повернулся он ко мне. — Или тебе некогда было о такой ерунде думать? Ты, наверное, вместо этого серьезными делами ворочал: от Либермана с Калошиным бегал.

— Вы полагаете, что великую державу самозванцы гробят? — переспросил я. — Временщики? Что все из-за них, из-за выскочек?

— Не сами же мы себе такую кутерьму организовали! Чай, со времен татарского ига подобного бардака не было.

— При царях лучше было?

— Конечно. Россия в гору шла, боялись ее, уважали.

— Вам фамилия Скуратов говорит что-нибудь?

— Прокурор наш — Скуратов, а что?

— А Басмановы?

Он нахмурился, вспоминая.

— Переулок такой есть. А вот в честь кого назвали, убей — не помню.

— С вашего позволения, кое-что поясню. Первым нашим русским царем был Иван Грозный. Россия тогда еще только-только начинала в себя приходить после татарского ига, свой путь искала, требовались новые законы, новые формы правления. Так вот, чтоб не думалось, он создал для войны с оппозицией особую силовую структуру под названием опричнина, вы, конечно, помните еще со школы. Командовать ею он поставил неких Басмановых: отца и сына. Где он их нашел, я вам не отвечу, но развернулась семейка широко. И насиловали, и убивали, и грабили, и вырезали целыми городами.

— За какие же заслуги он им так доверял?

— А он жил с ними, обоими.

— Как жил? Как муж с женой? Брось!

— Честно. Этому есть исторические свидетельства.

— Что ж он обоих имел? И отца и сына? Выходит, он их имел, а они — всю Россию?! Фу, гадость какая! И куда ж они потом делись?

— Надоели ему, он их и казнил. Большинство выскочек либо плахой заканчивают, либо тюрьмой. Хотя есть, конечно, исключения. При Иване Грозном за пытки отвечал Малюта Скуратов — любимый царский палач, заплечных дел мастер. Очень творчески относился к своему ремеслу, всегда что-то новое изобретал. Поднялся он, как вы сами понимаете, с самого низа, но власть приобрел огромную и, в отличие от бесчисленных прочих выскочек, мирно помер в своей постели. Его зятем стал Борис Годунов, еще один выскочка, но очень умный, сумевший сделаться русским царем. Правил он в целом достойно, но как-то несчастливо; династию ему не довелось основать — помешал другой выскочка, Лже-Дмитрий, самозванец. Назвался покойным царевичем, захватил трон, годуновских детей убил, впрочем, тому еще меньше повезло: народ его растерзал...

— Ну и поделом гаденышу! Поляков сюда притащил, Москву они разграбили, в развалины превратили. Между прочим, беглый монах, не в обиду тебе будь сказано.

— Не в обиду, — подтвердил я. — И вам не в обиду. Нам всем не в обиду, что мы позволяем собой управлять таким достойным людям. Про Смутное время, которое за тем последовало, и вспоминать не хочется: кровь, грабеж, резня. Поляки, казаки, кто только страну не терзал. Потом царем стал Михаил Федорович Романов...

— Опять, скажешь, выскочка?

— Не совсем, все-таки его всей Русью избрали. Грамоту он, правда, знал плохо, умом не блистал, характером не отличался, так что страной командовали наглые родственники его матушки, женщины религиозной, но на редкость глупой. Впрочем, командовали, пожалуй, сильно сказано: Россия после Смуты в разрухе лежала. Нищета, бессилие власти, разбойничьи шайки. Городов мало, и те захвачены: одни поляками, другие шведами. Дорог нет, производства нет, один только натуральный продукт и спасал. Гонором мы, правда, и тогда отличались: иностранных послов заставляли руки царю целовать, а после он их тут же мыл — брезговал. Хорошо хоть, что трон он сумел мирно передать своему законному наследнику, Алексею Михайловичу.

— Это который Тишайший, что ли?

— Он самый. Большой был книгочей, в отличие от папы. За свою жизнь целую библиотеку собрал: аж тринадцать книг, представляете? В Европе в эту пору уже Возрождение закончилось, Микеланджело, Леонардо, Рафаэль, Петрарка, Шекспир, Монтень, все уже было. Там дворцы строят, соборы, университеты один за другим открывают, Реформация на дворе, а у нас попы на службах отсебятину несут, потому как ни читать, ни писать не умеют. Вы уж извините, я избитые вещи повторяю, которые тысячу раз обсуждались между западниками и славянофилами...

— Ничего, говори, говори, мне интересно. Так что там про Реформацию?

— Реформация, впрочем, и нас стороной не обошла. Задумал Алексей Михайлович с тогдашним патриархом несколько реорганизовать наше богослужение, к единообразию его привести. И через это похвальное начинание произошел великий русский раскол. Половина страны восстала! И опять костры, бунты, казни. И хоть царь был человеком деликатным и добрым, за что его, собственно, и прозвали Тишайшим, но эпоху эту тихой не назовешь; языки несогласным рвали, как это на Руси водится, и на кол их сажали. Дети у Алексея Михайловича были от разных жен, поэтому после его смерти вновь начались распри, за ними бунты и расправы. Наконец, Петр Первый одолел сестру Софью, запер ее в монастырь, оседлал Россию, поднял ее на дыбы и поскакал в Европу...

— Считаешь, зря? Не надо было Петербург строить на русских костях?

— Как раз в отношении Петербурга я так не считаю. Человеческая жизнь у нас искони копейку стоила, а порой и дешевле. Русских костей повсюду много закопано и часто без всякой пользы, так что пусть на них хоть красивый город стоит. Кстати, Русь в Европу не рвалась, так что Петру пришлось очередной бунт кровью заливать. Правда, он и тут новшество ввел: лично головы рубил и своих приближенных заставлял следовать его примеру. Вообразите в роли добровольного палача его современников-королей, скажем Людовика ХIV. Получается? А уж выскочек при нем столько появилось — не перечесть! Лефорты, Меншиковы, Шафировы, Ягужинские! И почти все воровали без стыда и совести. Он их и казнил, и ссылал, и лично дубинкой колотил — бесполезно.

— Отребье, что ты хочешь. Натура низкая, не переделаешь. Но среди петровских орлов были и достойные. Не только грабили, но и России служили.

— А можно служить родине, не грабя ее? Или это не про нас?

— Ладно, дальше что?

— Опускаю периоды смут и неразберихи. Потом воцарилась Анна Иоанновна со своим немецким любовником Бироном...

— Читал я про него. Конюх, полуграмотный, мразь тупая...

— Да, недобрый был господин и русских не любил. Не чета хохлу Разумовскому, который мягкостью характера отличался, хотя Разумовский тоже читал по складам. Певчий из хора, но понравился Елизавете Петровне, следующей нашей царице, и она тайно с ним обвенчалась. Сделала его графом, богатейшим человеком. Потом был Петр, полусумасшедший алкоголик, в солдатики играл и крыс торжественно казнил через повешение. Его свергла Екатерина с помощью гвардии и братьев Орловых. Ну, про екатерининских фаворитов я, наверное, умолчу, про них все знают.

— Слаба на передок была государыня, водился за ней такой грешок. Входили к ней в спальню поручиками, выходили генералами. Но, между прочим, бывало, и голов не жалели за веру, царицу-матушку и Отечество! Сражались храбро, войны выигрывали. Я Потемкина очень уважаю, да и Орловых тоже. Польшу усмирили, Турцию, новые земли покорили...

— ... больше двухсот миллионов государственного долга после себя оставили и ни одной дельной реформы...

— Вижу, историю ты неплохо выучил, — прервал Коржаков недовольно. — Только клонишь ты к чему? Вывод какой?

— А такой, что наша история — это история крови, грабежа и самозванцев. Началось с Рюрика. Откуда он взялся, это варяг? Зачем мы его позвали? Своих не нашлось? А закончилось через тысячу с лишним лет Распутиным, неграмотным сектантом, который правительства разгонял и царю указы диктовал. Так что не с Храповицкого и Либермана это началось и даже не с Ленина и Сталина. Коммунисты, между прочим, всего лишь восемьдесят лет Россию разоряли, в три раза меньше, чем татары. Но они, как и татары, и дня не продержались бы, если бы мы сами их себе на шею не посадили. Всю жизнь случайные люди нами правят: и грабят, и убивают, и насилуют. Выскочат черт знает откуда, возникнут как волки из метели, напьются нашей крови и опять сгинут. Тысячу лет так! Ничего не меняется, мы терпим. Значит, не умеем по-другому жить, не желаем! Значит, не в них проблема, не в самозванцах, а в нас.

Не отвечая, он хмуро выставил шары на стол и деревянным треугольником выровнял пирамиду.

— Но немцев-то мы разбили! — буркнул он.

— Разбили.

— И французов!

— И французов.

— И шведов. И турок. Стало быть, могем кое-что.

— Кое-что могем, — подтвердил я.

— И Пушкин у нас был, и Чайковский. Нет, отец Андрей, не такой уж мы конченый народ, как ты тут стараешься представить. Рано еще по нам панихиду служить! — Он несколько приободрился. — Мы еще себя покажем!

— Не уверен. Если женщине без конца аборты делать да перескоблежки, она рожать не сможет. Мы нашу бедную родину столько раз до крови выскребали....

— Брось! — перебил он. — Не стращай! Не напугаешь. Хребет у нас — дай Бог, сдюжим! Никто нас не подомнет. Закона на Руси нету — это правда, многое у нас от случайности зависит, от чьей-то воли, — тоже не спорю. Работать мы не очень любим, — опять правда. Нам подавай или все или ничего; пан или пропал. Такой уж мы народ, с риском живем, размах уважаем, ничего не боимся.

Но насчет того, чтобы нас в утиль списывать тут ты врешь, отец Андрей! Никогда не соглашусь, никогда!

Он с силой разбил пирамиду и выпрямился.

— Слушай, — воскликнул он, загораясь. — Идея есть! Давай мы с тобой это твое дело по-русски рассудим?

— Это как?

— А так! Предлагаю скатать партию. Выиграешь — вытащу твоего друга, слово даю.

— А если проиграю?

— Проиграешь — не обессудь. Считай, татары пришли. Придется ему самому выбираться. Да ты не бойся, как говорится, где наша не пропадала! — Было заметно, что собственная затея ему ужасно нравилась.

Я колебался не больше минуты.

— Не хочу, — ответил я.

Он был неприятно удивлен.

— Почему не хочешь? Испугался? Я тебе фору дам: три шара и разбивать тоже ты будешь. Давай! Не трусь! По-русски, по-нашему. Орел или решка! Хлопнем по рюмке и вперед! — он принялся выбирать для меня кий, считая вопрос решенным.

— Я не буду играть на чужую свободу.

Он даже остановился.

— Знаешь, чего я на дух не выношу? — проговорил он с досадой. — Этот ваш интеллигентский надрыв, пафос такой еврейский. Как услышу, сразу плеваться тянет. Давеча Борис Абрамович голосил: будущее России, судьба демократии! Да в гробу вы видели и Россию, и демократию. Лишь бы карманы набить! Дай вам волю, вмиг бы друг друга перерезали. Чего ты слезу из меня давишь? Не нравится тебе на чужую свободу играть? Не надо. Пускай сидит твой друг!

— Александр Васильевич...

— Пусть сидит! — Он разозлился не на шутку. — Как, ты говоришь, его фамилия? Храповицкий? Не повезло Храповицкому. Не угадал он. Надо было воровать меньше, да друзей с умом выбирать.

— Александр Васильевич...

— Молчи! Монахом заделался? В бильярд со мной играть брезгуешь? А сам меня в такую игру втягиваешь, что я без головы могу остаться! Калошин — тот еще интриган, а Либерман — еще хуже. Уголовник. Почему я должен с ними ссориться! Из-за кого? Из-за Храповицкого?! Да я знать его не знаю! Одним Храповицким больше, одним меньше. Россия даже не заметит!

— Плохо, что не заметит...

— Храповицкому плохо, а России — нет! Чем больше Храповицких сядет, тем легче ей дышать будет! Она и без тебя, между прочим, обойдется, заруби на носу. Будешь играть или нет? В последний раз спрашиваю!

— Не буду, — ответил я.

Он совсем рассвирепел.

— Тогда чеши отсюда! Что встал? Вали к своему Калошину, Либерману, ко всей вашей компании и разбирайтесь между собой, как умеете! Нечего меня впутывать. Просишь его как человека, а он в ответ морали читает. Демократы! Загадили всю Россию, а потом ее же костерят.

— Не они одни, — поправил я тоже зло, уже не сдерживаясь. — Мы все. Вы, я, Борис Абрамович, Храповицкий, Ельцин, теща ваша, Калошин. Солдатик на въезде, торговка с улицы, — все вместе гадили. Я только что вам объяснял.

— Да плевать мне на твои объяснения! Черт ряженый.

Это было совсем уж по-хамски. Я почувствовал, что теряю контроль.

— Простите, в каком чине вы были до того, как к Ельцину попали? — поинтересовался я. — Майор?

— Полковник! Тебе какая разница?!

— Полковник, — повторил я. — А теперь Россией ворочаете. Чужие жизни в решку разыгрываете. И откуда вы, выскочки, взялись на нашу голову?!

Он аж затрясся от бешенства.

— Ты понимаешь, щенок, что я с тобой могу сделать?!

Я шагнул к нему вплотную. Он был выше меня, мне

пришлось задрать голову, чтобы видеть его глазки, блещущие яростью. Мы оба прерывисто дышали.

— А ты мне язык отрежь, по старинному русскому обычаю, — посоветовал я, улыбаясь непослушными губами. — А потом на кол посади. Все остальное со мной уже делали.

Я видел, как он сжал кий в кулаке. Ему очень хотелось врезать по моей перевязанной голове. Но вместо этого он сглотнул и отступил. Я повернулся и вышел из зала.

* * *

Далеко я, впрочем, не ушел. Меня остановили возле широких металлических ворот.

— Сказали, не выпускать, — виновато улыбнулся мне солдатик.

— Кто сказал? — спросил я. Нервы мои еще гуляли.

— Начальники... — неопределенно кивнул он мне за спину. Я обернулся и увидел Виталия, который, топая, бежал ко мне вместе с еще одним охранником.

— Шеф велел вернуться! — выдохнул Виталий. — Пойдем!

Я не стал препираться, молча двинулся за ним.

— Что там у вас вышло? — сердито спросил меня Виталий, вытирая пот со лба.

— Поспорили немного о будущем страны.

— А почему он тогда рвет и мечет? Я же тебя предупреждал... — он осекся. Из здания выскочил начальник охраны, тоже всклокоченный, и помахал нам рукой, призывая поторопиться. Мы ускорили шаг.

— Залезайте! — кивнул он мне на черный джип.

— Мне с вами? — с надеждой спросил Виталий.

Начальник охраны смерил его долгим взглядом. Было заметно, что его так и подмывает отказать.

— С нами, — наконец сквозь зубы процедил он.

Я не спрашивал, куда меня везут, сейчас это не имело значения, я сделал, что мог, остальное от меня не зависело. Мы вновь помчались по городу, распугивая встречный транспорт сиреной и цветомузыкой, и опять въехали на закрытую территорию. На сей раз за высоким бетонным забором прятался больничный городок Кремлевки с аллеями и многоэтажными корпусами. Мне вдруг показалось забавным, что все борцы за справедливость, включая Ельцина и его самого, Коржакова, сначала обещают разрушить стену, отделяющую российскую власть от народа, а потом, победив, они, наоборот, укрепляют ее да еще обносят колючей проволокой.

Возле одного из корпусов мы остановились. В приемной главного врача нас ждала красивая немолодая дама в коротком белом халате, не то медсестра, не то секретарша. Она сообщила, что Сергей Ильич сегодня за городом, найти его пока не удалось, но к нам уже едет Михаил Исаевич, его заместитель, который будет с минуты на минуту.

Она предложила нам чаю, и начальник охраны отказался за всех троих, разумеется, нас не спрашивая. Через несколько минут в приемную быстрыми шагами вошел темноволосый молодой человек, одетый слишком модно для врача.

— Михаил Исаевич Левинсон, — представился он, тревожно оглядывая нас живыми черными глазами. Вероятно, он был чьим-то родственником, иначе вряд ли ему, в его годы, удалось бы занять такой пост.

— Полковник Тимошенко, — отрывисто отозвался начальник охраны, протягивая руку. Это прозвучало солидно, легким наклоном головы Михаил Исаевич выразил свое уважение.

— Майор Путилин, — представился Виталий.

Мне показалось, что, называя свою должность, он несколько смущался. С моей точки зрения, совершенно напрасно, — лично я вообще был рядовым запаса, о чем и собирался объявить, но полковник Тимошенко меня опередил.

— Сергеев, — сказал он.

— Простите? — не понял Михаил Исаевич.

— Я говорю, Сергеев, — пояснил полковник. — Фамилия такая.

— У кого?

— У него.

Все, включая ухоженную медсестру, посмотрели на меня. Я развел руками, показывая, что ничего не могу поделать с этим неприглядным обстоятельством: и голова пробита, и Сергеев.

— А звать как? — поинтересовался Михаил Исаевич.

— А вот лишних вопросов задавать не надо, — вмешался Виталий. Похоже, он пытался реабилитироваться в глазах начальника охраны.

— Но нам необходимо как-то обращаться к пациенту, — возразил Михаил Исаевич. — Я же не из любопытства спрашиваю.

Полковник Тимошенко подумал.

— Сергей Сергеевич, — сказал он. — Сергей Сергеевич Сергеев.

Должно быть, фантазия у него била ключом. А может быть, он просто не любил путаницы.

— Ясно, — сдался Михаил Исаевич. — Запишите, — обернулся он к сестре.

— Я запомню, — пообещала та, как мне показалось, не без иронии.

— Палату подготовили? — спросил полковник.

— Как раз по этому поводу я и хотел посоветоваться, — понизил голос Михаил Исаевич. — У нас в неврологии освободилась очень хорошая палата. В ней летом министр культуры лежал, — многозначительно прибавил он.

Если он хотел произвести на нас впечатление, то он избрал неверный способ. Начальник охраны поморщился. В его понимании сравнивать присланного самим Коржаковым монаха Сергеева с каким-то завалявшимся в палате министром культуры было неприлично. По меньшей мере.

— А поглавнее что-нибудь имеется? — осведомился Тимошенко.

— Если надо, мы, конечно, найдем что-то другое, — поспешил заверить Михаил Исаевич, — но палата действительно очень удобная. Там три большие комнаты, кондиционеры...

— Помещение для охраны предусмотрено? — перебил полковник. — При нем круглосуточно будут наши люди...

— Да, в том же блоке...

— Телевизор, душ, все удобства? — вновь перебил полковник.

— В палате? Ну конечно!

— Да не в палате! В помещении для охраны!

Не удержавшись, я кашлянул.

— В палате само собой, — спохватился полковник Тимошенко. — В палате надо, чтобы было два туалета, ванная и душ!

Михаил Исаевич подтвердил наличие удобств, без которых не представлялась возможной ни деятельность охраны, ни мое выздоровление.

— Лечащим врачом я назначу заведующего отделением, — пообещал он. — Доктор наук, прекрасный специалист, лучший в стране... Мне бы только хотелось понять... какие, так сказать, симптомы... Чтобы не ошибиться с курсом лечения... Или это тоже лишние вопросы?

На сей раз в его голосе прозвучал сарказм. Но полковник Тимошенко этого не заметил.

— От головы лечите, — серьезно ответил он. — Шеф сказал, малость барахлит головушка.

Видимо, это и был диагноз, поставленный мне Коржаковым.

* * *

К Лихачеву Храповицкого доставили в неурочное время — в воскресенье, после обеда. Когда Храповицкий понял, куда его везут, он занервничал, ему даже захотелось остановиться и закурить. Он ждал этой встречи со дня своего ареста, он был уверен, что Лихачев рано или поздно начнет торги за его свободу. Сейчас важно было не напортить, не выдать неосторожным словом переполнявшую его ненависть, первое правило охотника — не спугни. Следовало хладнокровно выслушать вражеские требования, поторговаться, затем взять время на раздумье. И через пару дней согласиться. Разумеется, согласиться, потому что самым главным было выбраться отсюда как можно скорее, выскочить на свободу, окопаться в безопасном месте, подальше от России. И уже оттуда ударить. Вернее, не ударить — а врезать. Замочить. Начать с этой твари, Лихачева, и бить их всех, расчетливо и беспощадно, пока не останется никого.

Конвойный ввел Храповицкого в кабинет генерала и вышел.

— Садитесь, Владимир Леонидович, — пригласил Лихачев. — Чаю хотите?

Храповицкий помотал головой и сел, избегая встречаться глазами. Лихачев исподтишка оглядывал его: Храповицкий выглядел похудевшим, потемневшим и постаревшим, — Лихачев почувствовал удовлетворение. Он тоже придавал этой встрече исключительное значение и тщательно готовился к ней. Оделся он с продуманной простотой и даже нарочно не побрился. Люди вроде Храповицкого в камере обычно переставали следить за собой, обрастали щетиной и понемногу опускались. Лихачев не желал подчеркивать разницу между собой и поверженным противником. Тут он, впрочем, не угадал: Храповицкий каждое утро упорно скреб щеки станком, несмотря на то что вода в умывальнике была ледяная.

— Курить будете? — спросил Лихачев, пододвигая ему пачку сигарет. Тон он выбрал не так чтобы дружелюбный, но не враждебный, скорее сочувственный.

— Бросил, — коротко ответил Храповицкий.

— Здесь бросили, в камере? — заинтересовался Лихачев.

— Какая разница, где бросать? — пожал плечами Храповицкий.

На самом деле разница была. Он бросил курить по той же причине, по которой не бросил бриться, — чтобы не распускаться.

— Не возражаете, если я закурю? — спросил Лихачев.

Демонстрируя подобную вежливость, генерал перегибал палку, и Храповицкий невольно усмехнулся.

— Да, как-то нехорошо у нас с вами получилось, — задумчиво проговорил Лихачев, выпуская дым.

Начало было довольно неожиданным. Храповицкий поднял глаза, и генерал ответил ему открытым взглядом.

— Нехорошо, — повторил Лихачев и пробил ногтями озабоченную дробь по подлокотнику кресла. Про себя он отметил, что глаза у Храповицкого воспаленные и больные — хороший знак.

— Сцепились как мальчишки, — удрученно продолжал Лихачев. — Накрутили друг друга. Вы меня заводите, я вас. Орем, пугаем! Вот и доорались.

Он замолчал и с досадой покачал головой.

— И ведь ладно вы, молодой, горячий, глупый, уж извините за прямоту. Но я-то, старый волк, как я в такую дурь ввязался?!

— Разве вы не этого хотели? — не выдержал Храповицкий.

— Чего, Владимир Леонидович?! — вскинулся Лихачев. — Чего я, по-вашему, хотел? Схватить вас среди бела дня и сюда запичужить? Да если б вы меня не довели до белого каления... Эх, черт! Зачем мне это? Какая от этого выгода?!

— А какой вы ждали выгоды?

Лихачев ответил не сразу. Вообще-то он еще в пятницу отдал категорический приказ снять с прослушивания свой кабинет, но работа в органах приучила его никому не доверять.

— Я, Владимир Леонидович, денег хотел, — доверительно сообщил Лихачев полушепотом. Слово «деньги» он произнес одними губами и потер пальцем о палец, будто считая банкноты.

Храповицкий опешил. Такого бесстыдства он не ожидал даже от Лихачева.

— Удивляетесь? — переспросил генерал и улыбнулся. — А чему собственно? Все этого хотят, и я хотел. Ну, еще этого... — Он легонько хлопнул себя по плечам, по-видимому, обозначая возможность появления на своих погонах еще одной звезды. — Обещали мне там наверху, что если все гладко пройдет, то в Питер назначат начальником налоговой полиции. Вот я и старался, из кожи лез. И что же? Ни Питера, ни денег.

На лице Храповицкого отразилось мстительное удовольствие, которое Лихачев заметил, но виду не подал. Кстати, насчет обещанного повышения он лгал.

— А разве Гозданкер вам не того?.. — спросил Храповицкий и тоже пошевелил пальцами, изображая подсчет купюр. — Я полагал, что вы с ним эти вопросы решили.

— Мы с ним... подобные вопросы действительно... обсуждали, — подтвердил Лихачев, тщательно выбирая слова. — Только не вышло до ума довести, все вверх тормашками полетело...

— Что полетело?

— Да все! Кто-то вмешался, возникли новые интересы... Вы в курсе, что Лисецкий Гозданкера из банка погнал? Слышали уже? То-то и оно. Дал ему пинка под зад. Был Гозданкер — и нету. Отсутствует. Его, беднягу, аж инсульт хватил. Вчера в больницу загремел. Говорят, всю правую часть парализовало. Не знаю даже, поправится или инвалидом останется.

Глаза Храповицкого опять мстительно блеснули.

— То есть вы остались ни с чем?

Лихачев притворно вздохнул. Он видел, что Храповицкий заглотил наживку, но еще не верит ему до конца.

— Ну не совсем, — признал он как бы неохотно. — Кое-что, конечно... да... успел, так сказать... на лету... Но в целом — нет... Не озолотился.

Они оба произносили вслух лишь часть фразы, а другую часть показывали мимикой и жестами.

— Отчего же такие перемены случились?

— Говорю вам, понятия не имею! Но теперь Москва напрямую вашим делом руководит, нас за исполнителей держат! — раздражение в его голосе показалось Храповицкому искренним. — Оттуда все команды идут. Кстати, о том, что губернатор теперь Бориса Николаевича поддерживает, тоже слышали? — вдруг спросил он.

— Лисецкий поддерживает Ельцина? Быть не может!

— Сегодня днем по телевизору выступил. Целый час рассказывал, как нужно сплотиться в трудную минуту вокруг нашего дорогого президента, забыть про личные амбиции, ну и так далее... Коммунистов ругал, Лужкова крыл... Да вы еще увидите: вечером непременно повторят. У вас ведь в камере есть телевизор?

— Вот уж действительно перемены! Еще недавно он мечтал стать президентом, никаких возражений не слушал...

— А теперь уже не мечтает, — подхватил Лихачев. — Почему? Что там у него в поездке не заладилось? Полетел чукчей за себя агитировать, а вернулся сторонником Бориса Николаевича. На сто восемьдесят градусов разворот! Чудеса. А знаете, с кем он там тайный совет держал? Не догадываетесь? С Либерманом, с Марком, из «Русской нефти», представьте себе. Встретились они где-то в Ха-кассии, будто ненароком. Всех посторонних спровадили, о чем-то долго шептались. Что промеж себя решили, они, конечно, никому не доложили, но с этого момента катавасия и пошла! Поездку губернатор свернул, раньше срока в Уральск прилетел. Штаб в Москве распустил, о прежних планах даже не заикается, сочинил какую-то байку, будто Ельцин его в Кремль зовет, чуть ли не в вице-президенты. Все понимают, что сказки, для отвода глаз, а вот подлинной причины никто не ведает. Каково?

Как бывший офицер КГБ Лихачев знал: чтобы сломать противника, надо сбить его с толку, запутать. Не нужно врать напропалую, лучше держаться ближе к фактам, немного подгибая их в выгодную сторону: но главное — ничего не объяснять. Пусть сам гадает. Именно так Лихачев сейчас и поступал: нагнетал, говорил загадками, сваливал в одну кучу никак не связанные между собой события.

Храповицкий изо всех сил старался понять, где правда, а где вымысел, что происходит на самом деле. За интонацией генерала он следить не успевал, тем более что слова Лихачева подтверждали худшие опасения: Лисецкий его продал. Храповицкий пока еще не представлял всей картины, детали оставались неясны, но неприглядная суть проступала отчетливо.

* * *

Лихачев немного выждал.

— И знаете, что самое интересное, Владимир Леонидович? Что раньше я в Москву ездил начальство убеждать, — оно ведь у меня не больно смелое, начальство-то, — а теперь вдруг оно на меня давит. По два раза в день наверх докладываю, как следствие продвигается.

— Чего они хотят? — Храповицкий попытался спросить небрежно, но у него не получилось.

— Посадить вас, чего ж еще! Упечь требуют на всю катушку. Злятся, что время тяну, собирались даже своих следователей на подмогу прислать, еле отбился. Представляете?

— Тяжело вам, — криво улыбнулся Храповицкий.

— Да и вам нелегко, — отозвался Лихачев. — Друзья предали: Шишкин за границу сбежал, Крапивин пьянствует. Лисецкий с Либерманом какую-то комбинацию затеяли. Похоже, только двое и осталось: вы да я. Вот и давайте вместе думать.

Храповицкий медленно наклонил голову, соглашаясь думать вместе.

— Ваши предложения?

Лихачев взял лист бумаги и крупно написал на нем: 10. Это, вероятно, означало десять миллионов долларов. Храповицкий в сомнении потер подбородок.

— Высокие рубежи, — заметил он. — А что взамен?

— Деятельное раскаяние.

На лице Храповицкого отразилось разочарование.

— Нет, — проговорил он. — Не серьезно. Не пойдет.

Лихачев был уверен, что Храповицкий начнет с отказа.

Он и не готовился к легкой победе. Предложение о добровольном раскаянии Лихачев уже делал в самом начале их войны. Тогда оно не сопровождалось дополнительными финансовыми требованиями, но все равно было отвергнуто Храповицким. Однако обстоятельства с тех пор сильно изменились. Генерал рассчитывал, что здравый смысл Храповицкого возьмет верх над эмоциями.

— Выберем из вашего дела какой-нибудь один эпизод, — принялся уговаривать он. — Не самый значительный.

Миллионов на пять долларов. Я даже готов этого вашего Немтышкина к совместной работе привлечь, чтоб уж все между нами по-честному было. Пусть обвинительное заключение изучит и Тухватуллину поможет постановление набросать. Как только они вдвоем все утрясут, концы подчистят, вы подписываете документы... да подождите, Владимир Леонидович, не машите руками! Дослушайте меня. Вы подписываете постановление и обещаете компенсировать ущерб государству. А все остальные ваши грехи мы того... — Лихачев сделал движение руками, будто рвал бумаги. — ...Раз и навсегда. Короче, я помогу вам, а вы поможете мне.

— Десять миллионов, — ткнул пальцами в листок с цифрами Храповицкий. — За деятельное раскаяние? — Он укоризненно покачал головой. — Бога побойтесь!

— Это вы Бога побойтесь, — возразил Лихачев серьезно. — Я ведь на огромный риск иду. Сами понимаете, как на это начальство посмотрит. С работы вылететь могу. Запросто!

— Но ведь мне еще придется договариваться с другими людьми, с теми, кто вам сейчас команды отдает. А у них запросы ой-ой!

— Придется, — согласился Лихачев. — Если собираетесь в России дальше работать, то мимо них не проскочишь. Только одно дело отсюда договариваться. А другое — оттуда, с воли. — И он кивнул головой на окно. — Речь ведь о вашей свободе идет...

В этом Лихачев был прав: свобода была бесценна. Все, что мог сделать в камере Храповицкий, — это объявить голодовку, да разве что вскрыться, как Мишаня. За решеткой он был беспомощен, здесь его мог пнуть даже Обрубок. Зато на воле он сумел бы мобилизовать финансовые ресурсы, надавить на административные рычаги, перестроиться, найти новых людей и новые решения. Война и дипломатия были его стихией, но только не тюрьма.

Лихачев, не подавая виду, цепко наблюдал за его реакцией. То, что творилось сейчас в душе Храповицкого, в целом было ему понятно. Между прочим, в желании Храповицкого его, Лихачева, укокошить, он ни секунды не сомневался. Негодяи, подобные Храповицкому, попав за решетку, тут же принимались вынашивать планы мести, которыми порой неосторожно делились с сокамерниками. Но, выйдя на свободу, никогда не пытались воплотить их в жизнь, более того, устанавливали с генералом дружеские отношения и даже обращались к нему с просьбами о помощи, и Лихачев им помогал, разумеется, не бесплатно. Таких, прирученных им хищников, он считал чем-то вроде своей клиентуры.

Храповицкий несколько выделялся из общей стаи: он был опаснее, умнее. Лихачев его не только презирал, но и ненавидел. Он бы, пожалуй, оставил его в тюрьме, где Храповицкому было самое место, если бы не внезапно возникший откуда-то Либерман — такой же негодяй, как и Храповицкий, только в большем масштабе. Либерман скупил всех: Лисецкого, президентскую администрацию и лихачевское начальство, которое теперь, забыв про заслуги Лихачева, дергало его, как мальчишку, торопило и покрикивало. Оно жаждало крови Храповицкого, точнее его денег.

Лихачев не собирался таскать каштаны из огня разным мерзавцам. Он хотел обмануть их всех, и был готов сыграть ва-банк.

С Гозданкера, разбитого параличом, он успел сорвать около четырех миллионов долларов. Еще два он получил с Покрышкина, больше тот не дал. Если сейчас стрясти с Храповицкого хотя бы миллионов восемь, то получалось весьма недурная сумма для одного дела. Причем из тяжелого затяжного поединка с Храповицким Лихачев выходил полным победителем, вынуждая врага подписать унизительную капитуляцию с контрибуциями и репарациями.

Начальство, конечно, могло встать на дыбы от такого исхода, но Лихачев надеялся как-нибудь выкрутиться, проскочить. Во всяком случае, рискнуть стоило.

— А где гарантии, что на следующий день после освобождения меня вновь не закроют? — спросил Храповицкий. — По какому-нибудь новому обвинению?

— Кто ж вам такие гарантии даст, Владимир Леонидович? — улыбнулся Лихачев все с тем же обезоруживающим бесстыдством. — Чай, в России живем.

— Я должен подумать, — произнес, наконец, Храповицкий.

— Думайте, — разрешил Лихачев. — Как без этого.

В его согласии генерал не сомневался ни секунды.

В больнице меня продержали пять дней. Несмотря на мои протесты, мне заново наложили швы, правда, повторная процедура оказалась менее мучительной. Физическое состояние мое было хорошим, хотя головные боли все еще одолевали. Мне разрешалось гулять, и, надев теплый больничный халат, я бродил вдоль аллей с облетевшими, голыми деревьями и пустыми скамейками. Ночью и утром подмораживало, поверх бинтов я одевал на голову скуфью. За мной плелся недовольный охранник, не понимавший, чего мне не сидится в тепле; другие пациенты, тоже прогуливаясь, поглядывали на меня с любопытством. Погруженный в себя, я порой забывал отвечать на их приветствия.

Я размышлял о том, о чем не думал давно, о чем вообще не принято думать в наше время: о жизни, о смерти, о чести и свободе. В эти дни где-то далеко наверху вершилась моя участь, и мне хотелось встретить приговор достойно, каким бы он ни был.

Контакты с внешним миром были мне запрещены, но я ухитрился из кабинета заведующего отделением позвонить Насте и заверить ее, что со мной все в порядке и я скоро приеду к ней в Уральск, куда она уже вернулась. Мое обещание было, пожалуй, несколько самонадеянным, ибо ничем, кроме моего желания, не подкреплялось.

Политикой Настя не интересовалась, и про скандал вокруг генерального прокурора я узнал не от нее, а из теленовостей. Скрытой камерой он был запечатлен в чужой квартире, в чужой постели, голый, с двумя проститутками. Запись скверного качества показали по государственному каналу. Прокурор пытался что-то отрицать, но выглядел он жалко, и было ясно, что вопрос об его отставке уже решен. В том, что к этому неприглядному разоблачению приложил руку мой друг Косумов, я не сомневался.

* * *

Судный день наступил в четверг. Мрачные демоны преисподней явились за мной в костюмах и галстуках, в образе Виталия и полковника Тимошенко.

— Вызывают, — лаконично сообщил полковник.

Душевное равновесие, достигнутое с таким трудом,

мгновенно улетучилось. Я так разволновался, что, собираясь, прищемил себе палец. Конвоируемый стражами, я вышел на улицу и сел в черный джип, цвет которого и глухая тонировка сегодня выглядели особенно зловеще. В молчании мы промчались по Москве и через Спасские ворота въехали на территорию Кремля. Пока охрана на пропускном пункте проверяла документы, я украдкой бросил взгляд на своих спутников. Их каменные лица были неподвижны — ничего особенного в их понимании не происходило. Они каждый день приезжали в Кремль и уезжали отсюда — в этом заключалась их работа.

Зато я был как на иголках, и то, что моя судьба решалась не где-нибудь, а в Кремле, добавляло мне дрожи. К тому же я был одет совсем неподобающе: в одной рубашке и брюках, а перемазанный грязью пиджак я оставил в палате. Бинты на голове и заштопанная бровь придавали мне неприличный вид уличного хулигана. У меня мелькнула мысль одолжить у Виталия галстук, но я как-то не решился.

В приемной Коржакова на широком кожаном диване сидели Лихачев и его начальник Матрешин — в расшитых золотом генеральских мундирах, важные и торжественные, оба с папками для докладов. При виде меня Лихачев несколько опешил:

— Андрей Дмитриевич?! А вы что здесь делаете?

Официальность окружающей нас обстановки, должно быть, побудила его обратиться ко мне на «вы» вместо привычного «ты». Глупо было пикироваться с ним в такую минуту, еще глупее — обмениваться любезностями

— То же, что и вы, — пожал я плечами. — Жду.

Лихачев склонился к Матрешину, что-то прошептал ему на ухо, и тот посмотрел на меня с неприязненным любопытством. Мне приходилось видеть Матрешина по телевизору: это был красивый моложавый брюнет, фатоватый и не особенно умный.

Вскоре нас позвали. Пожилой приземистый помощник завел нас в огромный гулкий кабинет и ретировался. Коржаков был не один: на дальнем конце стола совещаний сидел Калошин, сухой и напряженный. По его деревянному лицу невозможно было угадать, какую роль он готовился здесь исполнить. Меня он либо не узнал, либо не пожелал узнать.

Коржаков коротко поздоровался и пригласил всех сесть. Матрешин и Лихачев расположились рядом, плечом к плечу, я — напротив, слыша стук своего сердца. Секретарша принесла всем чай с лимоном, Калошин отказался. Я почему-то обратил внимание на телефоны, сгрудившиеся на тумбочке, возле рабочего кресла Коржакова, некоторые из них были с гербами, и про себя я удивился их количеству.

— Справку по делу Храповицкого мы с Юрием Ме-фодиевичем прочли, — деловито заговорил Коржаков. — Общее впечатление составили. — Он взял паузу, ожидая от Калошина подтверждения.

— В общих чертах, — несколько свысока проговорил Калошин. — Собственно, это не моя епархия. Мое дело — политика, а тут, я извиняюсь, уголовщина.

— Без вас, похоже, ни одна епархия не обходится, — уважительно заметил Коржаков. — Ни политика, ни уголовщина.

Тайные стычки Коржакова с Калошиным по поводу разделения полномочий были известны в узких чиновничьих кругах и порой просачивались в прессу. Калошин предпочел не заметить двусмысленного намека в словах Коржакова.

— Справку кто готовил? — спросил Коржаков у генералов.

— Я, — подался вперед Лихачев. — Оставил самое главное, без лишних подробностей. Если в целом брать, то материала мы нарыли очень много, почти двести томов. Все кабинеты у следователей завалены...

— Серьезный парень этот Храповицкий? — полувопросительно заметил Коржаков.

— Негодяй, — заверил Лихачев.

— Долго же он, однако, куролесил...

— Некому остановить было, — самодовольно улыбнулся Матрешин. — Боялись связываться. Одни мы вечно с шашками на баррикады лезем.

Гладко выбритый, надушенный, с волосами, уложенными феном, он не особенно походил на героя баррикад.

— Хорошо, хоть вы лезете, — одобрил Коржаков. — А то совсем хана. Что же мы с ним, голубчиком, делать будем?

— Как что? — отозвался Матрешин. — Сажать! Неужели по головке гладить?

— А доказательная база надежная?

— Железобетонная, — кивнул Лихачев.

— Свидетели в суде не подведут? Не пойдут на попятную?

— Попытки запугивания свидетелей были, — Лихачев бросил на меня уничижительный взгляд. — Вплоть до покушения на убийство, я об этом в справке упомянул. Но благодаря нашей своевременной реакции ситуация в настоящее время находится под контролем. Ключевых свидетелей мы взяли под охрану, ведем с ними индивидуальную работу. Поводов для беспокойства я не вижу.

— В судах-то вы не очень блещете, — озабоченно проговорил Коржаков. — Не помню даже, выигрывали вы хоть раз или нет.

— Конечно, выигрывали! — с обидой отозвался Матрешин. — Просто мы судьям денег не платим, а преступники платят, да еще какие!

— Храповицкий, поди, непременно заплатит, — поддразнил Коржаков.

— Храповицкий пусть платит, — вновь улыбнулся Матрешин с тем же самодовольством. — Мы его административным ресурсом прихлопнем! — И он посмотрел на Калошина, ища поддержки.

— Какой еще административный ресурс? — холодно возразил Калошин. — У нас суды полностью независимы.

Матрешин смешался, спохватившись, что выдал наличие между ними неких тайных соглашений. То, что он бегал в президентскую администрацию договариваться с Калошиным за спиной Коржакова, не украшало их обоих. Коржаков нахмурился, Матрешин засуетился.

— Я хотел сказать... что общими, так сказать, усилиями... мы, конечно, доведем до нужного результата...

Коржаков подождал, пока он совсем выдохнется, и дожал:

— То есть без административного ресурса ты в суде это дело не выиграешь?

Матрешин прочистил горло.

— Стопроцентной гарантии, конечно, не дам, — неуверенно признал он и вновь покосился на Калошина. Тот сидел как истукан. — Рассчитываю на победу! — выпалил Матрешин с напускной бодростью.

— Есть вариант с деятельным раскаянием, — вмешался Лихачев. — Храповицкий на это пойдет.

— Почему ты так уверен? — Коржаков перевел на него свои маленькие глазки, ставшие сейчас цепкими.

— Я уже зондировал почву, — пояснил Лихачев. — На всякий случай...

— Похвальная предусмотрительность, — саркастически заметил Калошин. — Наступление еще не начали, но пути к отступлению уже подготовили.

— Ни в коем случае! — по-военному отрубил Матрешин. — В этом вопросе мы пойдем до конца.

— Молодцы, — похвалил Коржаков. — Ну, а этого борца за свободу куда определим?

Это было сказано обо мне. У меня перехватило дыхание. Лицо Калошина оставалось непроницаемым. Матрешин заерзал. Ему явно хотелось реабилитироваться каким-нибудь решительным заверением, но чутье опытного интригана, свойственное высокопоставленным чиновникам, подсказывало ему, что в кабинет к Коржакову люди случайно не попадают. И уж если человек здесь оказался, то сплеча рубить ему голову не следует, даже если эта голова в бинтах и зеленке. Он облизнул губы.

— Как скажете, так и поступим, — наконец произнес он. — Велите казнить, казним. Велите помиловать, помилуем.

— А что у вас против него? — полюбопытствовал Коржаков.

— Соучастие в преступлении, противодействие следствию, угрозы свидетелям, — принялся перечислять Лихачев. — Пострадавшего Сырцова, кстати, как раз он и запугивал, причем с этой целью незаконно проник в больницу, где тот находился.

С моей точки зрения, вся эта высосанная из пальца чушь не стоила и упоминания. Я с трудом удержал себя от возражений.

— Неплохо потрудился, — кивнул Коржаков.

Лихачев приободрился:

— Будучи доверенным лицом Храповицкого, Андрей Дмитриевич отвечал за связи с организованными преступными группировками. В частности, есть подозрение, что он лично участвовал в ликвидации криминального авторитета по прозвищу Бабай. В настоящее время это дело расследуется областной прокуратурой и отделом по борьбе с организованной преступностью.

— Еще и бандит, — покачал головой Коржаков.

— Ну и само собой уход от налогов. Больше миллиона долларов у него во время обыска нашли.

— Прилично.

— Годиков на пять, — подытожил Лихачев.

Коржаков подумал.

— Значит, быть по сему! — объявил он. — Оформляйте красавца.

У меня поплыло в глазах. Я никак не ожидал такого исхода. Зачем было тащить меня сюда, если все решалось без моего участия?

— Можно мне кое-что пояснить? — начал я звенящим голосом.

— Следователю пояснишь, — отмахнулся Коржаков.

Калошин издал смешок, похожий на козлиное блеяние.

Матрешин угодливо подхватил. Лихачев торжествовал.

— Чаю еще хотите? — спросил Коржаков, как ни в чем не бывало.

— Можно, — отозвался Матрешин. Он расслабился и непринужденно откинулся на стуле.

Я закусил губу, чтобы ничего не сказать. Кровь в голове пульсировала так, что казалось, швы под бинтами вот-вот разойдутся.

Секретарша принесла чай и переменила чашки. Коржаков сделал несколько неторопливых глотков. Он упорно не смотрел в мою сторону.

— Вот только Борису Николаевичу что объяснять?.. — произнес он будто про себя. — Ума не приложу...

— В каком смысле? — все еще улыбаясь, поинтересовался Калошин.

— Он ведь спрашивал про него, — пояснил Коржаков. — Про красавца про этого недобитого.

— Борис Николаевич?! — недоверчиво повторил Калошин. — Кого спрашивал?

— Да меня, меня спрашивал, кого ж еще? Тут ведь история недавно приключилась, хоть плачь, хоть смейся! Когда Борис Николаевич в Уральск летал в начале ноября, какая-то дамочка, чиновница местная, обрадовалась, что сам президент к ним пожаловал, от счастья перебрала на банкете водочки и сверзилась с корабля. То есть буквально за борт бултыхнулась. Ну и давай тонуть. Барахтается, кричит, а вокруг темно, не видно не зги. Все, конечно, мечутся, но прыгать за ней в речку никто не торопится — и холодно и страшно. Борис Николаевич так рассердился, что чуть было сам за борт не сиганул... характер-то у него дай бог — настоящий русский мужик...

В общем, полный переполох, и тут откуда ни возьмись Решетов! Слова худого не говоря, прыг в воду! Вытащил дамочку, проявил геройство. Борис Николаевич хотел его похвалить, руку пожать, а он уже куда-то пропал. Борис Николаевич о нем спрашивает, а местные начальники только мычат, мол, не знаем, кто таков, в списках приглашенных не значится. Ну, Борис Николаевич понял, что хитрят, скрывают от него что-то. Углубляться он не стал, а как вернулся, вызвал меня и поручил во всем разобраться. Ловить да на чистую воду выводить это, как вы, Юрий Мефодиевич, выражаетесь, моя епархия. Вот он и велел: спасателя найти и прямо к нему доставить.

Рассказ Коржакова произвел сильное впечатление. Радость победы угасла на чиновных лицах. Все сидели, потускневшие и пристыженные, не глядя ни на меня, ни друг на друга. Я сам был поражен, хотя не мог понять, каким образом Коржаков узнал про эту историю. Удовлетворенный эффектом, Коржаков прихлебнул чай:

— Вот и посоветуйте: как быть? Я бы, конечно, скрыл от Бориса Николаевича, что мы этого героя в тюрьму сажаем. Но боюсь, кто-нибудь проболтается, тогда всем несдобровать. Еще и в сговоре обвинят. Может, лучше как есть ему выложить? Дескать, парня нашли, не волнуйтесь, и в тюрьму его определили по ходатайству Мат-решина с Лихачевым. Он, знаете ли, пил, курил, матом ругался и к девкам приставал, двести томов они на него нарыли, все в таком роде. Короче, настоящий уголовник, по всей России страшнее не сыскать.

— Александр Васильевич! — взмолился перепуганный Матрешин. — Да зачем же вы так?! Да когда же мы против президента шли? Мы эти обвинения хоть завтра снимем!

— Как же ты снимешь такие серьезные обвинения? — усомнился Коржаков.

— Даже не беспокойтесь! — тараторил Матрешин, не обращая внимания на издевательский тон Коржакова. — Раз Борис Николаевич лично его отметил... Мы, со своей стороны, не подведем... Если надо — характеристику ему дадим... по месту работы...

Калошин даже скривился — подобное поведение он явно находил неприличным.

— А как же миллион долларов? — напомнил Коржаков.

— Вернем! Завтра же вернем! Зачем нам его деньги?

— Завтра не получится, — угрюмо возразил Лихачев.

— А я говорю, получится! — сердито прикрикнул на него Матрешин. — Лично вернешь и мне доложишь! Лично! Понял меня?

— Так точно, — нехотя выдавил из себя Лихачев.

— На вашем месте я бы извинился, — вдруг проговорил Калошин скрипучим голосом. Он смотрел на бедного Матрешина с такой брезгливой неприязнью, словно тот один был во всем виноват.

— Само собой! — поспешно закивал Матрешин. — Я извиняюсь, Юрий Мефодиевич! И перед вами, и перед Алексей Степановичем, что не сумел дать ситуации правильную политическую оценку. Поставил всех в неловкое положение. Хотел как лучше... Напартачил, так сказать...

— Да не перед нами, мать твою! — с досадой прервал его Коржаков. — Перед парнем извинись!

Матрешин совсем растерялся. Дрожащей рукой он вытащил из кармана носовой платок и промокнул пот со лба.

— Я... собственно, так и думал, только не успел, — сбивчиво забормотал он. — Я просто хотел по порядку, чтобы уж, так сказать, для субординации... От всей налоговой полиции и от себя лично я приношу вам извинения, Андрей... извините, забыл ваше отчество... да неважно, вы же еще молодой человек. Андрей, можно по-простому? Ничего подобного никогда не повторится, можешь быть уверен!.. Виновные в этом инциденте будут строго наказаны. Надеюсь на дальнейшее сотрудничество... — Он протянул мне руку через стол, и я ее пожал. Он с облегчением перевел дыхание.

— А ты что молчишь? — обратился Коржаков к Лихачеву. — Ты у нас главный кашевар.

Генерал поджал губы и откинулся на стуле.

— А за что я должен извиняться? За то, что пытался преступника поймать? За то, что в закон верил? Думал, он у нас один для всех?

— Если бы закон был один для всех, — жестко парировал Калошин, — вы бы сейчас не здесь сидели, а совсем в другом месте. Так что обойдемся без демагогии. Вы не желаете извиняться? Я правильно понял?

Тон и выражение лица у него были такими, что генерал не отважился продолжать сопротивление. Однако, отступив, он не капитулировал безоговорочно. Он состроил скорбную гримасу.

— Простите, Андрей Дмитриевич! — с театральной проникновенностью заговорил он. — Простите, пожалуйста, что конфисковал у вас незаконно нажитые средства и заставил вас прятаться от правосудия. Постараюсь впредь вас не беспокоить, не причинять вам неудобств. Делайте, что хотите, на вас закон не распространяется. Извините!

И в шутовском поклоне он склонился до самого стола.

— Гляди лоб не разбей, — с неудовольствием заметил Коржаков. — А то тоже в бинтах ходить будешь. Кстати, ты ведь там был? — вспомнил он.

— Где? — испуганно спросил Матрешин. — Он нигде не был. Со мной сюда приехал.

— На корабле! Когда Борис Николаевич в Уральск прилетал?

— Был, — подтвердил генерал, стараясь угадать, куда тот клонит.

— Был, а не прыгнул! Почему женщину не спас?

— Я... мне как-то в голову не пришло...

— Другим, значит, голова твоя была занята, — заключил Коржаков. — Эх, вижу я, ничего ты так и не понял! Правильно мне на днях один беглый монах толковал, что русского человека надо на кол посадить, только тогда до него и дойдет. А по-хорошему он не уважает.

Это была крайне вольная интерпретация моих слов, но я был слишком счастлив, чтобы протестовать.

— Он поймет, — неуклюже попробовал вступиться за подчиненного Матрешин. — Я потом ему сам объясню...

— Ты лучше мне объясни, — усмехнулся Коржаков.

— Что объяснять? — преданно посмотрел ему в глаза Матрешин. — Вы и так все знаете.

— Объясни, как мы с Храповицким поступим?

Матрешин так и подскочил.

— Так мы же вроде по нему все решили?!

Коржаков покачал головой, будто считал его случай безнадежным.

— Это ты решил, — возразил он, — а я еще ничего не решал...

* * *

— Он тоже кого-нибудь спас? — едко поинтересовался Калошин как бы вскользь.

Коржаков пропустил его реплику мимо ушей.

— Был у меня на той неделе Березовский Борис Абрамович, — принялся рассказывать он. — Прибежал, весь на нервах, спокойно говорить не может. Караул! Заговор!

— Опять Лужков? — понимающе улыбнулся Калошин.

— А вот и не Лужков! — возразил Коржаков серьезно. — Лужков, Юрий Мефодиевич, это политика, я в нее не лезу, не моего ума дело. Тут чистая уголовщина. По словам Бориса Абрамовича, некто вам всем хорошо известный скупает нашу российскую нефть: месторождения и добывающие компании. Хапает повсюду, где плохо лежит, либо у государства за бесценок забирает, либо силой отнимает у законных владельцев — есть у него нужные связи. Иные сделки Борис Абрамович мне по полочкам разложил, с подробностями, и обещал документы прислать. Мое мнение насчет природных ресурсов всем известно, я его не раз высказывал: нефть нельзя бесконтрольно в частные руки отдавать. Это — не просто черное золото; это — наше национальное достояние, главный источник существования. Без нее стране каюк! Так вот ладно бы еще этот ушлый коммерсант собирался в нефтяное хозяйство дополнительные деньги вкладывать: новое оборудование, допустим, ставить, месторождения разведывать, — не тут-то было! Он вовсю ведет переговоры с рядом крупных западных корпораций, чтобы, значит, туда все скинуть по мировым рыночным ценам. Проще говоря, нас на корню покупают и в вечное рабство продают. А хуже всего, что помогают ему коррумпированные чиновники, заметьте, самого высокого уровня. Знаете, как это называется? Измена Родине! За такое надо расстреливать.

Коржаков замолчал, и повисла тяжелая долгая пауза, даже мне сделалось не по себе. Вероятно, со времен монгольского ига в каждом русском человеке обитает животный страх, что однажды, в разгар питья и веселья, на него нападет страшный заграничный враг — из Китая или Америки, — завоюет и отнимет драгоценные природные богатства, которыми он, русский человек, впрочем, никогда и не пользовался.

Первым пришел в себя Калошин.

— И кто же такие замыслы выносит? — вымученно улыбнулся он.

Коржаков не стал ходить вокруг да около.

— Либерман! — ответил он. — Либерман.

Мне послышалось, что Матрешин тихонько охнул и втянул голову в плечи. Уголок глаза у Калошина непроизвольно дернулся.

— У Бориса Абрамовича с Либерманом старые счеты, — проронил Калошин. — То нефть делят, то заводы. Страна-то маленькая, а аппетиты у них большие. Олигархи дерутся, а у нас чубы трещат.

— Я тоже поначалу не слишком поверил, — признался Коржаков. — Уж больно удобно Борису Абрамовичу было бы основного конкурента нашими руками придушить. Хотя настроен он очень серьезно, целый доклад приготовил и наверх с ним рвется. К президенту...

— Что ж он со мной эту тему не обсудил? — в замешательстве проговорил Калошин.

— Есть, значит, у него основания, — с нажимом ответил Коржаков.

— Господи, какие же?

— Вы лучше у него сами спросите, — посоветовал Коржаков многозначительно.

— Так он еще не доложил? — с детской надеждой поинтересовался Матрешин.

— Не пустил я его, — вздохнул Коржаков. — Говорю, нельзя сейчас Бориса Николаевича волновать, беречь его нужно. Обожди, говорю, пару недель, я сам сначала разберусь. Убедил кое-как...

На лице Матрешина отразилось облегчение. Калошин, напротив, напрягся еще больше. Зато Лихачев при упоминании Либермана нисколько не испугался, даже сочувственно кивнул Коржакову, показывая, что разделяет и его взгляды, и его опасения.

— Начал я разбираться, и тут это дело с Храповицким вылезло. И знаешь что? — Коржаков сурово уставился на Матрешина, который вновь затрепетал. — С душком оно. Попахивает.

— Да как же так? — пролепетал Матрешин. — Вы же сами материалы смотрели...

— Материалы, друг мой, люди готовят. Что им удобно, то и напишут: здесь убавят, там прибавят, — исказят так, что не узнаешь. А в реальности что получается? Живет себе в Уральске некий Храповицкий, занимается нефтью, ворует, конечно, даже много ворует, но дружит с губернатором, и никто его не трогает. В один прекрасный день губернатор собирается лезть в президенты, воевать против Бориса Николаевича и требует на это у Храповицкого средств. А Храповицкий не хочет ему деньги давать, не одобряет он губернаторской затеи. На этой почве у них возникает конфликт, что называется, бытовая ссора. И налоговая полиция тут же начинает Храповицкого шерстить. Как вам совпадение?

— Как раз наоборот! — возмущенно воскликнул Лихачев. — Храповицкий финансировал штаб Лисецкого...

— А по нашим источникам штаб Лисецкого содержал именно Либерман! Лисецкий частенько к нему сюда, в Москву наведывался, обедали они вместе, разговоры разные вели, и о политике, и о других делах. У нас даже записи кое-какие имеются...

Матрешин и Калошин быстро переглянулись. Причина их тревоги была понятна: если, записывая Либермана, Коржаков не ограничился его разговорами с одним лишь Лисецким, то в любую минуту могли всплыть имена и других собеседников, здесь присутствующих. Коржаков исподволь следил за реакцией своих гостей, проверяя, правильно ли он нащупал их больное место, туда ли бьет. Нащупывал он правильно и бил точно: гости вздрагивали.

— Храповицкий аж в Москву летал помощи просить, — продолжал Коржаков, не спеша. Полагаю, он наслаждался экзекуцией и нарочно ее затягивал. — Да. Чуть не к вам даже, Юрий Мефодиевич? Было дело? Припоминаете?

— Смутно, — ответил Калошин. — Сами знаете, сколько у меня народу бывает.

— Видишь, — усмехнулся Коржаков Лихачеву, словно получив подтверждение, — все сходится.

Коржаков, конечно, передергивал, это все понимали, но противоречить ему никто не решался.

— И вот Храповицкий сидит в тюрьме, а бизнес его достался Либерману, — подвел итог Коржаков.

— Еще не достался, — сделал последнюю попытку заспорить Лихачев.

— Достанется, — заверил его Коржаков. — Без пригляда не останется. Лисецкий поможет к рукам прибрать, они с Либерманом одна шайка-лейка!

Калошин кашлянул.

— Лисецкий сейчас отказался от своих амбиций, — уточнил он. — Полностью нас поддерживает.

— Сегодня отказался, завтра опять фортель выкинет. Разве можно такому человеку доверять? Подкинет ему Либерман деньжат, он и сменит политическую ориентацию. А Либерман всех понемногу прикармливает: и Лужкова, и коммунистов, и независимых депутатов, да и наших, я слышал, не обижает. Умный парень, не ухватишь. Попробуй мы его прижать, такой крик со всех сторон поднимется!

Калошин нервно теребил свою козлиную бородку. Лихачев, кажется, порывался что-то возразить, но Матрешин, сжав его локоть, удержал.

— Вы предлагаете освободить Храповицкого? — наконец, спросил Калошин.

— А есть другие варианты? — поднял бровь Коржаков.

— Его нельзя освобождать! — сорвался Лихачев.

Коржаков усмехнулся его горячности.

— Нельзя! — твердил Лихачев, задыхаясь и не находя нужных аргументов. — Ни в коем случае!

— А вот это — не тебе решать, — ласково возразил Коржаков.

— Вы понимаете, что он со мной сделает, если его отпустить?! Мне в Уральске жизни не будет!

— А мы тебя там и не оставим, — спокойно отозвался Коржаков. — Не бросим волку на съедение. Позаботимся о тебе, в Москву заберем. Матрешин тебя советником к себе возьмет.

— Советником? — ахнул Матрешин. — Но...

— А что? Между вами полное взаимопонимание. Пусть помогает тебе работу в регионах налаживать.

Матрешин открытым ртом втянул воздух.

— Прямо сегодня приказ и подпишешь, — довершил Коржаков.

— Сегодня? — ужаснулся Матрешин.

— А чего тянуть? Как Борис Николаевич любит повторять, долгие проводы — долгие слезы.

— Нет! — крикнул Лихачев. — Я не согласен!

Он вскочил из-за стола и теперь стоял бледный, с прыгающим лицом. Я никогда не видел его таким.

— Молчи, молчи, — зашикал на него Матрешин, тоже бледный и затравленный. — Не делай хуже. Разрешите идти?

— Разрешаю, — добродушно ответил Коржаков.

Увлекая за собой Лихачева, Матрешин двинулся к двери, зачем-то поднимая плечи вверх, к ушам, словно опасаясь, что с него внезапно сорвут погоны. Лихачев на негнущихся ногах сделал два шага следом, но вдруг вырвался и бросился назад. Перегнувшись через стол, он с ненавистью вперился в меня. Я отшатнулся.

— Это ты! Ты! — в приступе бессильного бешенства шипел генерал. — Ты все подстроил! Мог я тебя размазать, да пожалел. А ты лих оказался, всех обскакал! Только со мной этот номер не пройдет, я до тебя доберусь!

Не отводя взгляда, я вытер его слюну со своего лица.

— Извините, товарищ генерал, — проговорил я.

— Перестаньте! — жестко осадил его Калошин. — Что вы себе позволяете? В отставку захотели?

— Пойдем, пойдем, — тащил его Матрешин. — Не делай хуже.

Когда за ними закрылась дверь, Коржаков поднялся и, обогнув стол, приблизился ко мне. Я тоже встал. Внутри меня творилось что-то совершенно невообразимое.

— О том, что ты тут видел, никому ни слова! — строго проговорил Коржаков. — Узнаю, что проболтался, крепко обижусь. Понял меня?

Я молча кивнул. Он сменил тон.

— Вот моя карточка, я с обратной стороны два телефона записал мобильных, их только близкие люди знают: жена, теща, да вот ты еще. Один телефон мой, другой Юрия Мефодиевича. Если что случится, сразу звони кому-то из нас, кого первым застанешь. Поможем. Верно, Юрий Мефодиевич?

Калошин издал сдавленный звук, и я понял, что его мне лучше первым не заставать.

— Ну и вообще, не пропадай, — прибавил Коржаков уж совсем по-домашнему. — Забегай. На бильярде сыграем, насчет русской истории поспорим.

Он протянул мне свою широкую ладонь, но мимо его руки я шагнул к нему и крепко обнял. Он был выше меня, я ткнулся лицом в его грудь. Говорить я был не в силах.

— Ну ладно, ладно, — загудел он, хлопая меня по спине. — Что ты меня в краску перед Юрием Мефодие-вичем вгоняешь! Он еще подумает, что мы с тобой сообщники.

— Я никому не скажу, — заверил Калошин с несколько искусственной шутливостью.

— И на том спасибо. Все же не конченый мы народ, — неожиданно заключил Коржаков. — Вот хоть что ты мне тверди.

— За Вову и Ваню! — надрывался Плохиш, стараясь перекричать музыку и гул голосов. — За дубль вэ! До дна, блин! Стоя, блин!

Его призыв утонул в одобрительных криках. За «дубль вэ» народ готов был пить и стоя, и лежа, и даже, блин, вверх ногами.

В пятницу в кемпинге Плохиша мы праздновали великую победу. Собралось человек сто, а то и больше. Всех переполняли эмоции: гости наперебой галдели, беспричинно смеялись, выхватывали друг у друга микрофон и несли чувствительную чепуху про дружбу и верность. При этом каждый старался привлечь внимание Храповицкого.

«Дубль вэ», то есть Храповицкий и Иван Вихров, сидели во главе стола. Толстый, красный Иван в мятом костюме был пьян и шумен. Он поминутно лез целоваться к Храповицкому, сыпал анекдотами и задирал проституток, которые сегодня роились тучами. Храповицкий в белоснежной рубашке с жабо, с романтической двухдневной щетиной благоухал дорогим одеколоном, оттопыривал нижнюю губу и, когда к нему обращались, отвечал не сразу. Он имел полное право важничать — он только что выиграл главную битву своей жизни.

Губерния между тем пребывала в настоящем смятении. Никто не понимал, каким образом вся ситуация в один миг перевернулась с ног на голову. Как Храповицкий, почти что осужденный и посаженный за решетку, вдруг оказался на свободе и вознесся, а всемогущий Лихачев пал и, по сути, был грубо отправлен в отставку. Изгнание из банка Ефима Гозданкера и смена Лисецким политического курса окончательно все запутывало. Наш бедный губернский народ сломал голову, пытаясь найти разгадку этим потрясающим переменам. Было ясно, что кто-то на самом верху неожиданно стукнул кулаком по столу и все сломал, но кто именно и почему? Официальных комментариев на эту тему не было, Храповицкий и губернатор упорно отмалчивались, Лихачев и вовсе куда-то исчез, уверяли даже, что он скрылся за границу. Лучшие губернские политологи строили в прессе различные версии, но было ясно, что сами они находятся в полном неведении и гадают на кофейной гуще.

Наш юрист Матросов уже здесь, в кемпинге, по секрету поведал мне, что особая заслуга в нашем деле принадлежит Ивану Вихрову, которому удалось с помощью отца добиться личной аудиенции у президента и убедить Деда вступиться за нас. За это Храповицкий будто бы обещал Ивану пятнадцать процентов во всем своем бизнесе. Немтышкин намекал, что это именно он, Немтышкин, через своих знакомых столичных адвокатов, работавших с правительством, вывел Виктора на нужных людей, и те все устроили за тридцать пять миллионов долларов. Некоторые искренне полагали, что нам помог губернатор. Ходили и другие слухи, совсем уж невероятные. Я соглашался со всеми.

Впрочем, многие наши директора держались того убеждения, что победа, как на войне, далась ценою общих усилий: одни стреляли, другие вели переговоры, третьи сидели в засаде, — словом, сражались все. Каждый охотно рассказывал о том, как много он выстрадал в эти тяжкие дни гонений.

— Между прочим, «дубль вэ» означает сортир, — неожиданно подал голос Пахом Пахомыч, по обыкновению невпопад.

— Вова, это ты бугра привез? — воззвал к Храповицкому Плохиш, тыча пальцем в Пахомыча. — Скажи ему, что не надо тут по фене ботать и тюремными наколками рисоваться. Он привык в камере блатовать, а здесь простые пацаны собрались, не засиженные, они такой базар не вкуривают. Между прочим, на него обезьян в суд подал! Алименты требует.

Многие прыснули — розыгрыш с женитьбой Пахома Пахомыча на обезьяне в наших кругах считался одной из самых удачных выдумок Плохиша.

— Не боись, Пахомыч! Немтышкин тебя отмажет, — обнадежил его Виктор. — Докажет, что не твой обезьяныш.

— Отмажем, отмажем, — пообещал Немтышкин, протирая очки. — Главное, чтобы Пахом Пахомыч перестал оружие на своей даче бросать где попало. А то замочит кого-нибудь, а пистолет под кусточком оставит, даже не закопает. Дурная привычка, честное слово.

— Ствол — это мелочь, главное, чтоб жена Соня не узнала, какой он тут бурный секс с обезьяном устраивал, — подал голос Храповицкий. — Иначе некого отмазывать будет, сиротой обезьяныш останется!

Гости покатывались от смеха. Порой у меня возникало ощущение, что я в сотый раз смотрю один и тот же спектакль, в котором наизусть знаю диалоги и реплики актеров. Впрочем, некоторые изменения в декорациях и составе исполнителей на сей раз наблюдались. Например, отсутствовали Вася, Паша Сырцов и Пономарь, зато появилось множество новых людей, таких как Немтышкин или Матросов, иных я вообще видел впервые. Да и мое место было теперь не подле Храповицкого и не в группе приближенных, а в середине застолья — поближе к проституткам.

Храповицкого выпустили в среду. Я прилетел в Уральск рано утром, специально чтобы его встретить. Но когда я подъехал к тюрьме, то увидел Виктора и Плохиша с охраной, маму Храповицкого и группу родственников с детьми, Марину с цветами, Олесю с собакой, толпу сослуживцев и просто знакомых. Гвардейцы Храповицкого, воспрявшие и бодрые, гоняли нахальных журналистов. От такого стечения народа мне сделалось не по себе. Я развернулся и уехал.

Вечером я ему позвонил и поздравил. Разговаривал он со мной дружелюбно, но с холодком, должно быть, так герои фронта общаются с тружениками тыла. Чувствовалось, что в деле своего освобождения он ожидал от меня большего. Мое возвращение в холдинг не обсуждалось. В конце беседы он проявил великодушие и пригласил меня в кемпинг. Я обещал приехать, и приехал. Встретившись, мы обнялись. Он пошутил насчет моей перевязанной головы, и я что-то ответил. И шутка и ответ не отличались остроумием.

* * *

Храповицкий встал и поднял руку, призывая к молчанию. Все сразу затихли. Кто-то услужливо передал ему микрофон. Он оглядел застолье блестевшими черными глазами.

— Я благодарен вам всем, — со значением проговорил он, — за то, что не убежали и не предали. Мы вместе воевали, и мы вместе победили. Спасибо. Я хочу выпить за вас, но сначала предлагаю вместе исполнить песню «День Победы»!

Грянул взрыв приветственных возгласов. Музыканты заиграли известную мелодию, Храповицкий сурово сдвинул густые брови и затянул, гости нестройно подхватили. Я незаметно выскользнул из-за стола в большую смежную комнату, служившую Плохишу кабинетом. Сюда мы обычно удалялись узким кругом во время гулянок, чтобы выкурить сигарету с марихуаной и поговорить о том, что не предназначалось для общего слуха. Растянувшись в кресле, отдыхая от шума и напряжения, я осознал, что совсем отвык от подобных сборищ. Кстати, аквариума в помещении уже не было: он куда-то пропал вместе с пестрыми глупыми рыбками. На его месте красовалось чучело лисицы с разинутой пастью не очень хорошего качества. Вероятно, это был охотничий трофей Плохиша, а может быть, и его братвы, отнявшей чучело за долги у какого-нибудь таксидермиста.

Между тем веселье за стеной продолжалось полным ходом. За песней последовали тосты, затем опять хором громыхнули что-то военное и завершили криками «ура».

Потом был объявлен перекур. В комнату, где я находился, ввалилась возбужденная толпа, возглавляемая Храповицким и Ваней. Сегодня узкий круг был так широк, что большинству избранных пришлось топтаться вдоль стен и у входа. Ваня плюхнулся в кресло и тут же принялся рассказывать скабрезный анекдот. Храповицкий сел рядом со мной и приятельски хлопнул по колену. Плохиш пустил по кругу две папиросы с анашой. Курили все: и кто умел, и кто не умел.

— Что у тебя в сумке? — спросил Храповицкий, дождавшись, пока Иван домучит анекдот и сам, первый, зальется смехом. — Зачем ты ее повсюду с собой таскаешь, презервативы, что ли, на всю компанию закупил?

Я действительно не выпускал из рук спортивную сумку.

— Деньги, — коротко ответил я.

— Откуда у тебя деньги? — снисходительно улыбнулся он.

— Это не мои, а ваши. Мне Виктор давал на твой выкуп. Вчера в налоговой полиции вернули.

— Отдали все-таки? — обрадовался Виктор. — А я уж боялся, что накрылись наши бабки. То-то я смотрю, сумка знакомая.

— Сколько здесь? — заинтересовался Храповицкий. — Постой, дай угадаю. — Он встряхнул сумку, не открывая. — Лимона полтора зеленью?

— Миллион, — сказал я.

Прокатился завистливый вздох. Храповицкий обиженно скривился.

— Что как мало? Не стыдно на моей свободе экономить?! — он показал Виктору кулак.

— Там больше было, — невозмутимо отозвался Виктор. — Лимона четыре или пять, я уж точно сейчас не помню. Андрюха не донес.

Я невольно дернулся, так и не привыкнув спокойно реагировать на его шутки. Храповицкий усмехнулся:

— Не ври, змей. Андрюха у нас честный. Не то что Пахом Пахомыч?

— А я че? Нечестный, что ли? — надулся Пахом Па-хомыч.

— Конечно, нечестный, — с готовностью встрял Плохиш. — Обезьяна обманул. Ребенка ему заделал и бросил. Я уж молчу про то, как ты у пацанов крысишь.

— Я не ворую! — возмутился Пахом Пахомыч.

— То есть как не воруешь?! — в свою очередь возмутился Плохиш. — Зачем же ты в камере под вора косил? Братве втирал, что ты вагонами у Вовы с Витей прешь. Люди тебя уже в натуре короновать собрались, малявы за тебя по зонам рассылали! Выходит, ты блатным пургу прогнал?

Пахом Пахомыч пытался оправдываться, но, как обычно, лишь усугублял свое положение, вызывая новые приливы смеха.

— У меня идея, — повернулся Храповицкий к Виктору. — Давай Андрюхе премию дадим! В связи с его уходом на пенсию.

— А он, кроме вреда, что-нибудь нам принес? — деловито осведомился Виктор.

— Вот деньги принес. Ну и вообще, много лет с нами проработал, пожилой человек, голова перевязана, ничего не соображает, ему лекарства нужны.

— Ладно, — сдался Виктор. — Согласен. Выдай инвалиду.

Храповицкий открыл сумку, достал две пачки по десять тысяч долларов и протянул мне.

— Держи, — сказал он. — Это от нас с Виктором.

— Много, — возразил я.

— В натуре много, — хмыкнул Плохиш.

Если в его голосе и был сарказм, то заметил его я один.

— Бери, бери, — ободрил меня Храповицкий. — Пригодится. Лисецкий тебе, между прочим, привет передавал.

— Ты с ним виделся?

— Вчера встречались. Сам мне позвонил, пригласил, я не стал отнекиваться. Часа два слушал, какие подвиги он ради меня совершал. Оказывается, это ему я всем обязан: и жизнью, и свободой. Нет у меня лучше друга, чем он.

— Может, и правда нет.

— Чего ж ты его сюда не позвал? — вмешался Иван Вихров.

— Обойдется, — усмехнулся Храповицкий. — Не надо было задом крутить.

— Да брось, Вова! Что было, то прошло!

— Не прошло, — покачал головой Храповицкий.

— Не один Лисецкий задом крутил, — заметил Виктор.

— Разберемся, — пообещал Храповицкий и опять обратился ко мне: — Ты еще не надумал, куда подашься?

— Не знаю. Хочу сначала немного отдохнуть.

— А может, рванем куда-нибудь на пару недель, а? — загорелся он. — Всей кампашкой? Куда-нибудь на острова? Поныряем с аквалангом, телок возьмем. Вань, ты как?

— Нет, мне сейчас не реально, — замотал головой Вихров. — Дел по горло. А вот ты отдыхай, самое время. А то скоро и у тебя работенки прибавится.

— Какой еще работенки?

Иван сделал хитрую мину и заговорщицки понизил голос.

— Эх, не хотел я прежде времени говорить, да еще при всех... но уж так и быть! Готовься, Вован, к переезду! Забираем тебя в Москву. Уломал я папку, дал он мне свое слово.

— А что в Москве делать?

— Он еще спрашивает! Большие дела делать, Вова, хватит здесь ерундой заниматься, в индейцев с налоговой полицией играть. Нам проверенные люди нужны, будем под тебя особую структуру создавать. Помнишь, я тебе обещал? Половина всех экспортных продаж газа через тебя пойдет, сообрази?! Опа! Глядите, братцы, как у нас сразу глазки загорелись! Впечатляет проектик? Думаю, к новому году все документы согласуем, и папа приказ подпишет. Так что готовься проставляться, да гляди, опять ненароком не загреми куда не следует, а то знаю я тебя! — он пихнул Храповицкого в бок и погрозил ему пальцем.

Храповицкий был так ошеломлен, что не нашелся что ответить. На присутствующих заявление Ивана тоже произвело впечатление.

— Круто! — восхищенно ахнул Плохиш в наступившей тишине. — Вань, а в новой структуре заместитель по общим вопросам не нужен? С фрицами на стрелку сгонять, рамс раскинуть, долги вышибить? Имей в виду, братва за кордоном — страх какая борзая, сплошь отморозки.

— Ты сначала здесь с коровами разберись, — хмыкнул Виктор. — Хвосты им накрути.

— Да я не про себя говорю, — укоризненно возразил Плохиш. — У нас же собственный вор в законе имеется. Пахомыч!

— А что, запросто, — напыжился Пахомыч. — В Москву заместителем я всегда готов...

Храповицкий взял из рук Плохиша косяк и глубоко затянулся.

— Ваня, а как же «Трансгаз»?

— А что с «Трансгазом » случится? Ставь своего человека и пусть пашет. Вон у тебя орлов сколько, есть из кого выбрать.

Храповицкий медленно обвел глазами затихших соратников и остановился на Викторе.

— Пойдешь?

Виктор порозовел.

— Пойду, если поставишь, — ответил он, стараясь выглядеть буднично.

— По этому поводу надо выпить! — объявил Иван. — Айда назад, к девкам.

Храповицкий весело тряхнул головой, обнял Ивана и танцующей походкой двинулся в зал. Остальные потянулись за ними.

* * *

— Постой, — задержал Плохиша Виктор. — Будь другом, спрячь бабки от меня куда-нибудь подальше и до завтра не давай. А то я напьюсь и на радостях опять начну раздачу. Есть укромное местечко?

— Найдем, — Плохиш дождался, пока все вышли, и лишь после этого открыл дверцу шкафа, за которой был спрятан неподъемный допотопный сейф. — За хранение — штуку баксов.

— Это что ж за цены такие?! — притворно округлил глаза Виктор. — Лучше уж я охране отдам.

— Не вариант. Когда ты в отрыв пойдешь, охрана против тебя вякнуть побоится, а я за косарь встряну, так и быть. Но имей в виду, если драться будешь, то тут уже особый тариф включается: от трех до пяти, в зависимости от телесных повреждений. Да ты не крои, привыкай к размаху. Тебе весь «Трансгаз» отдали, а ты для друга косарь жалеешь.

— Еще не отдали.

— Вот ты заранее и тренируйся. Эх, Андрюха, — насмешливо хлопнул он меня по плечу, — умный ты, конечно, парняга, но дурак. Самая пора пришла капусту рубить, а ты сваливаешь!

— Радуйся, тебе больше достанется.

— Да на всех хватит! Вова в Москве на кран сядет, Витя — здесь, на «Трансгазе», по ништяку поканает. Хотя зачем тебе бабки? Вова тебе такую премию отвалил, до конца жизни работать не нужно, ха-ха!

— Слышал про Пономоря? — спросил у меня Виктор.

— Слышал.

— Жаль бедолагу, — вздохнул Виктор.

— Сейчас грызня пойдет из-за его наследства, — заметил Плохиш, возясь с огромным ключом от сейфа. — Валить друг друга начнут, как пить дать. У него же все фирмы на честном слове, никаких документов.

— Да нет там ничего, — отмахнулся Виктор. — Нуле-вый баланс. Что было, давно прогулял да на телок засадил. То недвижимость за бугром покупал, то здесь какие-то хоромы строил, все чего-то доказать тужился. А кому доказывать? Зачем? Понта было много, а денег — с гулькин нос. Пустой как бубен. — Он покачал головой и прибавил: — Как в поговорке: и жил грешно, и умер смешно. Деваха эта, Дианка, теперь из-за него в больнице проваляется неизвестно сколько. Искала, глупенькая, где лучше, вот и нашла.... Говорят, переломанная вся. Пару косарей, что ли, ей послать?

— Ты че в натуре Дед Мороз? — сердито одернул его Плохиш. — Лучше мне отдай.

— Виктор, ты где? — крикнул из соседнего зала Храповицкий в микрофон. — Мы тут за тебя пить собрались, а ты, змей, пропал!

— Иду! — отозвался Виктор.

Он как-то странно глянул на меня, вытащил из сумки две десятитысячные пачки и добавил к тем, что лежали на столе.

— Это тебе от меня лично.

— Еще одна премия? Прямо золотой дождь.

— Не премия, а компенсация.

— За что?

— Даже не знаю, как тебе сказать.

— Скажи, как есть.

— Только без детского сада, без криков, маханий кулаками, лады?

— Я смирился, — сказал я.

— Точно?

— Точно.

— Я с тобой, Витек, — успокоил Плохиш. — Пусть лезет, мы его уроем. Ты его держать будешь, а я ногами в живот бить.

— Виктор! — взывал Храповицкий. — Народ уже ждать не может!

— Иду! — крикнул Виктор. — В общем, это я тебя Лихачеву сдал.

— Ты?! — вытаращился я.

— Вик-тор! — принялся скандировать Храповицкий. Остальные за столом подхватили: — Вик-тор!

— Да иду, иду! Ну извиняй, брат, так уж получилось. Я переживал по этому поводу, честное слово. Даже сейчас переживаю. Но это был единственный выход, если по бизнесу рассуждать, а не про любовь. У нас с ним шли переговоры, дело сдвинулось с мертвой точки, а ты путался под ногами. Он требовал тебя загасить.

Я сделал над собой усилие, чтобы остаться спокойным, хотя бы внешне.

— Ты мог лишиться миллиона, — только и выговорил я.

— Не мог. Они бы в зачет пошли. А вот тебя, дурака, было жалко. Но он обещал тебя выпустить, как только основные вопросы уладим. Возьми, а то меня совесть мучить будет.

— Совесть?

— Ну, совесть — не совесть, а что-то же у меня тут есть, — он хлопнул себя по груди. — Или ты считаешь, ничего нет?

— Что-то должно быть, — согласился я.

— Портмонет, — подсказал Плохиш. — А больше ничего и не надо.

Он, наконец, запер сейф и закрыл шкаф.

— Витюньчик! — добавился к Храповицкому Иван Вихров. — Ты где, родной? Девчонки плачут!

Виктор двинулся к выходу, но я его удержал.

— Мне не нужна компенсация, ответь на один вопрос...

— Спрашивай, только быстрее!

— Ты Сырцова взорвал?

— Господи, опять! — застонал Виктор. — Сколько раз нужно одно и то же повторять!..

Ругаясь, он поспешно вышел из комнаты. Плохиш проводил его взглядом.

— На хрен тебе эта шняга? — поинтересовался он. — Ну, насчет Сырцова?

— Сам не знаю... Там что-то не так, меня это мучит.

— А вот меня мучит, что бабок мало. Ладно, так и быть, за червонец я тебе солью расклад.

— Ты его знаешь?

— Угу!

— Откуда?

— Десяточку сперва зашлите, молодой человек.

Я протянул ему пачку, он взял ее, взвесил и сунул в карман.

— Это я его взорвал, — сообщил он просто.

— Ты? Ты?! Господи, да вы что, сговорились, что ли?!

— Тише, не ори. Чего ты больно разоряешься? У каждого своя работа. Я ж его не на глушняк поставил, а так, пугнул манехо, для профилактики, чтоб чувство страха не терял. Легкая контузия — и всех делов. Но между прочим, я насчет этой фигни тоже гнал, — Плохиш сделал скорбное лицо. — Я ж к нему нормально отношусь, мы с ним, считай, корефаны по жизни, вопросы кой-какие решали. Не по моей воле так получилось: большие люди попросили, не мог я им отказать.

— Какие люди?

— А вот за имена, явки, пароли и погоняла — отдельная плата. Если я всех разом за червонец сдавать буду, то быстро из доверия выйду. Шучу. — Он посмотрел мне в глаза. — Губер насчет этого распорядился.

— Губернатор велел тебя взорвать Сырцова?!

— Да тише ты! А че, он, по-твоему, должен сам такой херней заниматься? Все бросить и возле Пашкиного дома с гранатой караулить, по сугробам прыгать? Да ладно, я опять шучу. Губер не Сырцова заказал, на фиг ему Сырцов, он его в упор не помнит. Там другое кино крутилось: Кулаков собрался в губернаторы идти, помнишь? Агитацию уже развел, штаб какой-то сколотил. Лисецкий на измену сел, не знал, как его осадить, заметался. Вызвал меня и спрашивает: можешь че-нибудь скандальное заварганить, чтоб у Кулака всякую наглость отбить? Ну, я покумекал-покумекал, и тут этот вариант нарисовался. Подтянул пономаревских пацанов, чтоб своих не впутывать, денег им дал, они и сработали. Между прочим, конкретно все сделали, чистенько: трупов нет, лужа крови, куча денег. На следующий день такая вонь в прессе поднялась — караул! Разборки в мэрии, Кулаков устраняет своих замов! Прокуратура прессовать его начала, на допросы дергать. Сразу не до выборов стало — лишь бы шкуру спасти!

— Господи, как же я раньше не догадался!

— Я давно всем говорю, что не такой ты башковитый, как о себе думаешь. Кому нужно, те сразу догнали: Пономарь, Виктор. На прошлой неделе мы с Витей мутились, он меня по пьянке приколол: сколько, говорит, ты тогда Пашке не додал?

— Черт! Действительно! Какой я идиот! Там ведь цифры никак не сходились! Ты нам рассказывал, что сотню ему заплатил в долларах, а на месте в три раза меньше нашли, да и то рублями.

— Да может, мусора все и украли, — предположил Плохиш.

— Ну да, конечно! Ты поэтому ему в пакет и напихал мелочи, чтобы потом на них свалить.

Плохиш ухмыльнулся.

— А зачем платить больше, если можно меньше? Путево ж все прошло.

— Если не считать того, что Паша решил, будто это мы на него покушались, и всех заложил.

— Я ж не виноват, что он гнида, — ответил Плохиш осуждающе. — Видишь, к чему доброта приводит? Я его пожалел, а он вон как отплатил. По-хорошему, нельзя такие дела на половине бросать, надо до ума доводить.

— Постой, так Лисецкий знает, что это ты?..

— Знает — не знает, какая тебе разница? Ты же уже ушел, вот и уходи. Тебя это не касается: у тебя своя свадьба — у нас своя. Ну все, хватит, а то Вова обидится.

Он набрал в легкие воздуха:

— За Ваню, Вову, Витю! — взревел он и ринулся в зал. — За тройное вэ! Стоя, до дна!

Плохиш не угадал. Наступал священный момент: Храповицкий собирался петь. Обычно это случалось ближе к ночи, когда он успевал основательно нагрузиться, но сегодня был особый случай. На Плохиша дружно зашикали — во время пения Храповицкого полагалось хранить гробовую тишину, не дозволялось не то чтобы говорить или жевать, но и дышать рекомендовалось вполсилы.

Все надеялись, что Храповицкий исполнит нечто приподнятое, но он неожиданно запел про ушедшую любовь, которую кто-то не сумел сберечь и потому она куда-то делась. Он с чувством поведал, как поросло травой место прежних встреч, и, повторив эту строфу, опустил курчавую голову, словно все еще пребывал во власти поэтических воспоминаний. Когда последний аккорд утонул в бурных аплодисментах, я встал рядом с Храповицким и взял у него микрофон. Народ воззрился на меня, пораженный моей дерзостью.

— Дорогие дамы, — произнес я, оглядывая разношерстные ряды проституток. — Дорогие дамы, мы любим вас, а вы любите деньги. Владимир Леонидович поручил мне сделать вам небольшой подарок по случаю нашего праздника. — Я положил на стол три пачки долларовых купюр. — Разделите их, пожалуйста, между собой.

От раздавшегося визга у меня заложило в ушах. Я помахал всем рукой и пошел к выходу.

— Дурак! — проговорил мне вслед Храповицкий беззлобно, но с досадой.

* * *

Через час в тесной Настиной каморке я пил чай, скрипя единственным колченогим стулом. Настя сидела напротив на низкой кушетке и не сводила с меня сияющих влажных глаз. Огромный пушистый сибирский кот с наглой физиономией любимца угрюмо косился на меня из угла.

— Это, случаем, не ваш питомец производил дизайнерские работы? — спросил я, кивая на рваные лоскуты обоев над плинтусом.

По инерции мы с Настей еще говорили друг другу «вы». Настя укоризненно посмотрела на кота. Тот отвернулся и сделал вид, что говорят не о нем.

— Он, — признала Настя. — Я стараюсь ему объяснить, что так нельзя, но у него на этот счет свое мнение.

— Он и у меня будет мебель драть?!

— Мы пострижем ему когти, — поспешно заверила Настя.

— А нельзя ли оставить его здесь, на память хозяйке, а?

В глазах Насти отразился ужас.

— А может, мы лучше не будем переезжать? — робко предложила она. — Здесь можно жить всем вместе. Мне кажется, если хозяйке доплатить, она не станет возражать...

Идея переезда ко мне почему-то пугала ее больше, чем ее кота — перспектива стрижки когтей. Я оглядел ее комнатушку: книги стояли на подоконнике и на полу. Кроме кушетки и стула, занятого в настоящее время мною, был еще старый письменный стол, залитый чернилами, и облезлый шкаф. Другой мебели не наблюдалась.

— И много придется доплачивать? — поинтересовался я.

— Не знаю, но вы не беспокойтесь, я заработаю переводами. Или буду давать частные уроки.

— Кстати, об уроках. Вы не потеряли сумку, которую я вам отдал?

— Нет, вот она, — Настя вытащила из шкафа сумку.

Я открыл ее и заглянул внутрь: деньги были на месте.

— Думаю, в ближайшее время вам не придется подрабатывать переводами. Читайте спокойно свои стихи и романы... А вот чем буду заниматься я?

— Как чем? — удивилась Настя. — Вы будете писать книги.

— Книги? — переспросил я. — Но я никогда не писал книг.

— А вы попробуйте. У вас получится!

— Хорошо, — пообещал я в сомнении. — Попробую.